Анализ стихотворения Заболоцкого Чертополох



Анализ образов тропов

Картинка Анализ стихотворения Заболоцкого Чертополох № 1

Лексическая система. Анализ тропов

Анализ поэтических тропов( метафоры, сравнения. ) наш учиель показал нам на примере
Стихотворения Николая Заболоцкого «Чертополох» из цикла Последняя любовь.

Принесли букет чертополоха
И на стол поставили, и вот
Предо мной пожар, и суматоха,
И огней багровый хоровод.
Эти звезды с острыми концами,
Эти брызги северной зари
И гремят и стонут бубенцами,
Фонарями вспыхнув изнутри.
Это тоже образ мирозданья,
Организм, сплетенный из лучей,
Битвы неоконченной пыланье,
Полыханье поднятых мечей,
Это башня ярости и славы,
Где к копью приставлено копье,
Где пучки цветов, кровавоглавы,
Прямо в сердце врезаны мое.
Снилась мне высокая темница
И решетка, черная, как ночь,
За решеткой - сказочная птица,
Та, которой некому помочь.
Но и я живу, как видно, плохо,
Ибо я помочь не в силах ей.
И встает стена чертополоха
Между мной и радостью моей.
И простерся шип клинообразный
В грудь мою, и уж в последний раз
Светит мне печальный и прекрасный
Взор ее неугасимых глаз.

Загрузка...

Еще перед занятием кружка я заглянула в теорию литературы, чтобы понять, что же такое метафора.
Метафора не только перенесение свойств живых существ на неодушевленный предмет. Но и вообще перенесение свойств одного предмета на другой.
В основы метафоры лежит простое сравнение.
Без метафор просто не может жить стихотворная речь.
Язык поэзии целиком построен на метафорах.
Сравнение для того, чтобы пояснить свою мысль.
Сравнение должно быть образным.
Мало понятное сравнивается с более понятным.
Язык первобытного человека был густо насыщен метафорами6 они помогали объяснить непонятное и делали в представлении человека весь мир одушевленным. Из этого чудесного свойства пробуждающегося сознания и родилось то, что впоследствии было названо поэзией.

Наш учитель начал так:
Можно думать, что поэзия, устанавливающая связб человека с окружающим его миром, была едва ли не первым искусством, возникшим на нашей земле.

От писателя в вечности остается только метафора.
Олеша.

Метафора - дно из сложных явлений. Через метафору осуществляется закон поэзии. Она позволяет в одно вмещать различное.
Метафора и сравнение. В сравнении три компонента:
-с чем сравнивают
-что
-на основе чего
В сравнении есть неизвестное, которое объясняется через известное:
х – неизвестное, а – известное
и то, что сравнивается – предмет, с чем сравнивается – признак.
Что в метафоре? Опускается признак, на основе которого происходит сравнение. Предмет совмещается с образом. Сокращенное сравнение. Все это ведет к неисчерпаемости:
Голова круглая, как шар
Голова твоя – шар
Исчезает признак и включает всю систему признаков, которые указывают на шар.
Всевозможные признаки. Система признаков. Определяется контекстом.
Если в сравнении предмет объясняется образом, то в метафоре оба компонента объясняют друг друга.
Метафора неисчерпаема, требует напряженной читательской активности.
"Метафора – скоропись человеческого духа."
Б.Пастернак.
Каждое метафорическое слово включает всю систему, порождаемую этим словом и систему отношений, связанных с этим словом.
Блок, Цветаева, Пастернак, Заболоцкий.
Заболоцкий "Гроза" (1946)
Все стихотворение – одна метафора.
Метафорические шифры. Это вызывает трудности, требует напряженной работы, приглашение быть соавтором. Если читатель не будет соавтором, мало поймет.
Чертополох – образ последней любви.
Через горзу происходит объяснение творчества, последняя любовь сопоставляется с
Чертополохом, пожаром.
Почему? Пожар – горение, пламя, полыхание, стихия, то, что неожиданно возникает,
что горит необычайно ярко. Пожар – бедствие, трагедия.
Самые разные смыслы этого слова важны. Вот что дает метафора.
Не надо писать, что это стихия, суматоха, то, во что вовлекается не только один, двое, многие.
Огней багровых хоровод.
Не только пожар, но и гармоничное, искусство, метафорические ряды, параллельные, которые будут наслаиваться. Стихия, с одной стороны, искусство – с другой.
Искусство – квинтессенция духовности.
«Звезды»- то, что охватывает весь мир, всю вселенную,-
гремят и стонут, но стон бубенцов
звучат изысканно: стонут бубенцами.
Чем глубже начинаем понимать мир, тем глубже проникаем в это стихотворение.
Живописный поэт. Графика. Звуковое начало.
Нет ничего, чего бы не включала последняя любовь: мир во всем многообразии.
Все, что есть у мироздания, есть у любви.
Любовь – это то, что погружает нас в мирозданье, но
речь строится в ином плане: отношения, стена, решетка:
последняя любовь, которая открыла мир – шип в груди, трагедия, стена чертополоха.
Тютчевская концепция любви.

Николай Заболоцкий. Цикл «Последняя любовь»: опыт восприятия

Картинка Анализ стихотворения Заболоцкого Чертополох № 2

“Очарована, околдована, // С ветром в поле когда-то повенчана…” Мы часто слышим по радио эти стихи, превращённые исполнителями в отдающий вульгарностью шансон. Но искажённый, потерявший одну строфу текст стихотворения Николая Заболоцкого «Признание» даже в этом случае не теряет благородно-сдержанного своего звучания, несёт в себе яркую энергию мужского восхищения тайной женственности, стремлением разгадать загадку женской души. Начинается стихотворение так:

Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана…

Из цикла Николая Заболоцкого «Последняя любовь» (1956–1957) в школьных программах и учебниках по литературе встречаются два стихотворения: «Признание» и «Можжевеловый куст». Но говорить об этих произведениях вне цикла — значит рассматривать отдельные детали ткацкого стана, когда лишь все детали в своём взаимодействии дадут возможность увидеть узор, сотканный автором.

Цикл этот можно сравнить с “панаевским циклом” Н.А. Некрасова и с “денисьевским циклом” Ф.И. Тютчева. По стихотворениям Некрасова и Тютчева можно проследить историю любви, проникнуть в сущность её ключевых моментов, познать её торжество и драматизм. Безусловно, циклы эти интересны нам не только как свидетельства любви их авторов к Авдотье Панаевой и Елене Денисьевой, но важны как художественные творения, как документы развития человеческой личности и даже — в социально-психологическом плане — как отражения динамично развивающихся отношений мужчины и женщины в целом.

Однако между произведениями Некрасова и Тютчева, с одной стороны, и циклом Заболоцкого — с другой, есть существенное различие. Стихотворения первых двух авторов объединены в циклы исследователями их творчества — литературоведами. Заболоцкий же сам объединяет десять стихотворений в единое целое, создаёт цикл — круг, кольцо переплетённых, пересекающихся образов. Рассказывая о своём позднем чувстве, поэт сам ставит заглавную букву — и точку в истории любовных отношений.

Заболоцкий осознаёт «Последнюю любовь» именно как цикл. Он размещает стихотворения не точно по хронологии развития событий: стихотворение «Встреча» помещено девятым номером. По сути, поэт создаёт роман в стихах. Если любовные стихотворения первых книг Ахматовой можно было бы сравнить с разрозненными страницами из различных романов, то цикл Заболоцкого — это законченное и композиционно выстроенное художественное произведение со своей идеей, с развитием действия и кульминацией просветления.

Интерпретация лирического произведения — процесс глубоко индивидуальный. Такой подход к интерпретации позволяет автору статьи говорить о своих личных ассоциациях, впускать в текст поток сознания. В данном случае это не есть нескромность, но закономерность, связанная с особенностями восприятия лирики.

Давайте откроем томик Заболоцкого и вместе прочитаем цикл «Последняя любовь».

Начинается созданный поэтом роман стихотворением «Чертополох» — не с картины первого свидания, а с изображения неожиданно вспыхнувшей душевной драмы.

Принесли букет чертополоха
И на стол поставили, и вот
Предо мной пожар, и суматоха,
И огней багровый хоровод.

Первая же строка вызывает в сознании странный диссонанс: не принято создавать букеты из чертополоха! В народном восприятии это колючее сорное растение, именуемое татарином (татарником), мордвином, муратом (В.И. Даль), соединяется с представлением о вредном, нечистом, злом.

Очевидно, именно слово “мурат” подтолкнуло Льва Толстого к созданию поэтического образа несгибаемого, обладающего поразительной волей к жизни придорожного татарника в повести «Хаджи Мурат». С этих пор в сознании, наполненном литературными ассоциациями, образ этого растения получил ореол страстности и романтизма.

Что же для лирического героя Заболоцкого внезапно вспыхнувшая любовь? Чертополох — чёрт, нечисть, страсть, черта, разделяющая жизнь; полыхание, всполохи, огонь, очистительное пламя, которое не бывает нечистым. Роковое соединение тёмного с высоким. Душевный пожар, сумятица чувств, багровый (не багряный) хоровод огней.

Эти звёзды с острыми концами,
Эти брызги северной зари
И гремят и стонут бубенцами,
Фонарями вспыхнув изнутри.

Звёзды — звезда с звездою говорит — высокий свет, к которому стремишься; но звёзды — с острыми концами, которые могут ранить тело и душу. Северная заря — Аврора — звездою севера явись — лента зари забрызгана звёздами; брызги — это когда что-то разлилось или разорвалось — или брызги фонтана — ворвались, как маленькие черти, в святилище, где сон и фимиам…

Цветы чертополоха — гремят и стонут бубенцами — образ русской дороги — колокольчик звенит — этот стон у нас песней зовётся… Фонарями — ночь, улица, фонарь, аптека — вспыхнув изнутри — и только маленький фонарщик… Пушкинская мелодия и бесконечная русская дорога, долг и неутолимая страстность сплавлены воедино.

Самое первое слово — глагол: принесли. Кто принёс? Нет, не я. Но кто внёс в мою комнату этот букет? И почему у меня нет сил его убрать? Выкинуть вон? Те, кто принёс, обладают особой властью, давая неизбежность и право измученной, испепелённой страданиями душе пережить это внезапно раскрывшееся чувство.

Прислушиваясь к себе, вглядываясь в странный букет, лирический герой видит во вспышках раскрывшихся бутонов полыханье рождающихся вселенных, с ясностью ощущает человека — микрокосмом, душу и тело — воплощением космической борьбы материи и духа.

Это тоже образ мирозданья,
Организм, сплетённый из лучей,
Битвы неоконченной пыланье,
Полыханье поднятых мечей.
Это башня ярости и славы,
Где к копью приставлено копьё,
Где пучки цветов, кровавоглавы,
Прямо в сердце врезаны моё.

Странный букет навевает сон — быль? Навь и явь — как их различить? Образ женщины — “сказочной птицы” — архетип русского сознания — связан с образом “высокой темницы” — башни, терема, где живут царские дочери-невесты. Чёрная, как ночь, решётка преграждает путь герою. Но герой — не сказочный богатырь, не прискачет к нему на помощь Сивка-Бурка.

Но и я живу, как видно, плохо,
Ибо я помочь не в силах ей.
И встаёт стена чертополоха
Между мной и радостью моей.

Это горькое осознание, как образ острого, ранящего, пронзающего насквозь (“простёрся шип клинообразный” в «Чертополохе» — “проколовший меня смертоносной иглой” в «Можжевеловом кусте»), проходит через весь цикл «Последняя любовь».

И последняя строка — “взор её неугасимых глаз” — негасимая лампада — вечная лампада зажжена — ореол святости, ощущение великого таинства.

Пятистопный песенный хорей сменяется трёхстопным, вальсирующим на волнах анапестом «Морской прогулки».

На сверкающем глиссере белом
Мы заехали в каменный грот,
И скала опрокинутым телом
Заслонила от нас небосвод.

Если чертить сюжетную линию романа, то нужно написать: герой со своей возлюбленной едут из города, где трудно встречаться, на море, в Крым. Банальная псевдоромантическая поездка? Подальше от жены, к ласкающему морю? Для лирического героя цикла это не так. Каждый день, каждый взгляд он воспринимает как горький подарок, в событиях видит отражение вечности.

В первом стихотворении — взгляд в небо, соотнесение своего мироощущения с законами мироздания, высшими законами. Во втором — обращение к воде как символу подсознания, погружение в мир отражений, попытка постичь законы превращения тела и движений души.

“В подземном мерцающем зале”, под нависшей неживой массой, вдруг ставшей одушевлённой — телом — скалы, страсти теряют накал, человеческое тело теряет вес и значимость.

Мы и сами прозрачными стали,
Как фигурки из тонкой слюды.

Отражённый мир всегда притягивал внимание поэтов и художников. Бликующие, множащиеся, дробящиеся отражения у Заболоцкого приобретают метафизический смысл. Люди пытаются осознать себя в отражениях, а те, как законченные стихи, уже отделились от своих прототипов-создателей, подражают, но не копируют их.

Под великой одеждою моря,
Подражая движеньям людей,
Целый мир ликованья и горя
Жил диковинной жизнью своей.

Жизнь человека отражается дважды — в космосе и в воде, и вертикаль духа связывает две стихии.

Что-то там и рвалось, и кипело,
И сплеталось, и снова рвалось,
И скалы опрокинутой тело
Пробивало над нами насквозь.

Загадка отражений завораживает, но остаётся нераскрытой: водитель увозит экскурсантов из грота, и “высокая и лёгкая волна” уносит лирического героя из реальной жизни, жизни воображения и духа — в сон быта.

И в конце второго стихотворения появляется образ, который тоже станет сквозным для всего цикла, — образ лица (твоё лицо в его простой оправе) как воплощения жизни души.

…И Таврида из моря вставала,
Приближаясь к лицу твоему.

Не возлюбленная приближается к берегам Крыма, но Таврида, древняя, насыщенная памятью земля, как живая, встаёт навстречу женщине, словно вглядываясь в её лицо, пытаясь распознать, насколько потоки её сознания синхронизированы с глубинными токами рождающей земли.

Кульминация сюжетной части цикла — стихотворение «Признание». Это не простое признание в любви. Женщина, которую любит лирический герой, — необычное существо. Веселье и печаль — земные чувства, которые может испытывать простая женщина. Героиня цикла — “не весёлая, не печальная”, она обвенчана с ветром в поле, она сходит к возлюбленному с неба; соединяясь с ней, он словно бы соединяется с мировой душой. Но её магическое начало не просто затаено, скрыто — оно заковано в оковы — “высокая темница // И решётка, чёрная, как ночь”. Заковано кем? Судьбой? Роком? Это остаётся неизвестным так же, как и кто же принёс букет чертополоха.

Стремление выявить в полной мере подлинную — колдовскую, надмирную — сущность (вечную женственность?) вызывает страстные попытки разорвать оковы. Поцелуи сказочного принца разрывают чары волшебного сна — герой разрывает оковы “слезами и стихотвореньями”, которые прожигают не тело, но душу.

Человек — это мир, замок, башня (отворите мне темницу, дайте мне сиянье дня, чернобровую девицу), в которую надо ворваться.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжёлые,
В эти чёрные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Мир полуночной тайны не становится плоским: даже слёзы — не слёзы, они только чудятся, может быть, они только отзвук собственных слёз, а дальше, за ними, — ещё одна решётка, чёрная, как ночь…

И вновь, как в «Морской прогулке», кружит нас четырёхстопный анапест — это «Последняя любовь». В первых трёх стихотворениях мы видим только лирического героя и его возлюбленную, здесь же появляется третье лицо — наблюдатель, шофёр. И повествование ведётся не от первого лица, как раньше, а от лица автора, что даёт возможность взглянуть на ситуацию со стороны.

Вечер. Водитель такси привозит пассажиров к цветнику и ждёт их, пока они гуляют.

…Пожилой пассажир у куртины
Задержался с подругой своей.
И водитель сквозь сонные веки
Вдруг заметил два странных лица,
Обращённых друг к другу навеки
И забывших себя до конца.

Заметил не фигуры, не позы — лица! Лица не влюблённые, не восторженные, не восхищённые — странные. Любовь для героев — не лёгкий флирт, не физиологическое влечение, но гораздо больше: забвение себя, обретение смысла жизни, когда человек вдруг понимает: так вот для чего дана душа! Такая любовь освящена свыше.

Два туманные лёгкие света
Исходили из них…

Описание великолепной цветущей клумбы — “красоты уходящего лета” — напоминает стихи Заболоцкого раннего с его дерзкими и красноречивыми сравнениями. Но тогда это было самоцелью — здесь же становится средством создания контраста между торжеством жизни, праздником природы и неизбежностью человеческого горя.

Цветочный круг, по которому молча идут наши герои, кажется бесконечным, но шофёр — наблюдатель — знает, что кончается лето, “что давно уж их песенка спета”. Но герои пока этого не знают. Не знают? Почему же они идут молча?

Южное счастье действительно кончилось. Снова, как в первом стихотворении, пятистопный хорей, повествование от первого лица, Москва и невозможность встречаться: “Голос в телефоне”. Лицо живёт отдельно — и голос тоже отделяется от тела, словно обретая собственную плоть. Сначала он “звонкий, точно птица”, чистый, сияющий, как родник. Затем — “дальнее рыданье”, “прощанье с радостью души”. Голос наполняется покаяньем и пропадает: “Сгинул он в каком-то диком поле…” А где же ещё должен был пропасть голос красавицы, обвенчанной — в поле — с ветром? Но это не летнее ковыльное поле — это поле, по которому гуляет вьюга. Чёрная решётка темницы превращается в чёрный телефон, голос — пленник чёрного телефона, душа — отражение духа в теле — кричит от боли…

Шестое и седьмое стихотворения теряют названия, их заменяют безликие звёздочки. Строки становятся короче, стихотворения — тоже. Шестое — двустопный амфибрахий, седьмое — двустопный анапест.

“Клялась ты до гроба // Быть милой моей” — до гроба не получилось. “Мы стали умней”? Счастье до гроба… Бывает ли оно? Вновь возникают мотивы воды, отражений, лебедь — птица сказки, мечты — уплывает к земле — любовная лодка разбилась о быт; вода блещет одиноко — дай войти в эти очи тяжёлые — в ней уже никто не отражается — только ночная звезда.

Торжествующие цветы куртины осыпались — только посредине панели лежит полумёртвый цветок. Лежит не в свете огней, а в белом сумраке — в белом саване — дня — “Как твоё отраженье // На душе у меня”.

Букет чертополоха с клинообразными шипами словно возвращается в «Можжевеловом кусте». Мы снова входим вместе с лирическим героем в причудливые переплетения образов сна, связываем начало и конец любовной истории сквозными мотивами.

Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.

Можжевельник наших среднерусских лесов — куст, ветвями которого устилают дорогу уходящим в последний путь — ягоды не вызревают. Можжевеловые кусты Крыма — почти деревья — священные деревья для местных народов — знойное солнце, ароматное облако смолистых запахов — звон цикад — красно-лиловые ягоды. Человек идёт по траве, наступает на сухую ветку — ветка хрустнула под ногой — как хрустит металл? Солнечное полыханье поднятых мечей, звон битвы — превращается в разрушение, в металлический хруст… Парная рифмовка словно бы укорачивает стих, дыхание становится тише и реже.

Стена чертополоха возвращается мраком древесных ветвей, сквозь который просвечивает “чуть живое подобье улыбки твоей”. Уже не видно лица — осталась лишь улыбка — Чеширский кот — которая живёт в сознании лирического героя — ценность — мне было довольно того, что след гвоздя был виден вчера — тает, как развеивается аромат смолы.

Надо растить свой сад!

Но тучи рассеялись, наваждение ушло:

В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст…
Да простит тебя бог, можжевеловый куст!

Страсти улеглись, прощение послано, любовная история завершена. Казалось бы, цикл закончен. Но лирический герой вглядывается в свою душу, в свой “облетевший садик”, настойчиво вопрошая: зачем? Почему мне была ниспослана эта любовь-испытание? Если всё прошло, то что же осталось?

Ответ на этот вопрос приносит кульминация духовная — девятое стихотворение «Встреча». Эпиграф его — камертон, по которому настроены важнейшие образы цикла: “И лицо с внимательными глазами, с трудом, с усилием, как отворяется заржавевшая дверь, — улыбнулось…” (Л.Толстой. «Война и мир»).

Лирический герой — “вечный мизантроп”, потерявший веру в жизнь, отчуждённый от людей чередой тяжких испытаний — вспоминает о первой встрече с женщиной, благодаря которой скорлупа недоверия дала трещину, а затем и вовсе растворилась в живительных лучах радости.

Как открывается заржавевшая дверь,
С трудом, с усилием, — забыв о том, что было,
Она, моя нежданная, теперь
Своё лицо навстречу мне открыла.
И хлынул свет — не свет, но целый сноп
Живых лучей, — не сноп, но целый ворох
Весны и радости, и вечный мизантроп,
Смешался я…

Неугасимый свет жизни, освящённой любовью, вновь зажёгся для героя, овладел его мыслями и заставил открыть окно в сад — раскрыть свою душу навстречу проявлением мира. Мотыльки из сада помчались навстречу абажуру — я словно бабочка к огню — сама жизнь, сама любовь — один из них доверчиво уселся на плечо героя: “…Он был прозрачен, трепетен и розов”.

Радость существования — это высшее единство, и анализ попыткой классифицировать чувства и ощущения порой разрушает эту радость.

Моих вопросов не было ещё,
Да и не нужно было их — вопросов.

У человеческих поступков есть несколько уровней: уровень событийный, сюжетный, сущность которого понимается обыденным сознанием, и уровень, выводящий на бытие Мировой Души. История любви героя на первом уровне закончилась расставанием, но она подняла его душу над обыденностью, помогла ему познать в себе подлинного человека, до того скрытого коростой недоверия и горя, подарила свет — “целый ворох весны и радости”. И помогает жить дальше — под золотыми небесами, где проплывают облака, над золотыми листьями аллей.

Простые, тихие, седые,
Он с палкой, с зонтиком она, —
Они на листья золотые
Глядят, гуляя дотемна.

Это эпилог — стихотворение «Старость». Повествование от третьего лица. Осень. Супруги, прожившие вместе жизнь, понимают каждый взгляд друг друга. К ним пришло прощение и покой, души их горят “светло и ровно”. Крест страдания, который несли они, оказался животворным.

Изнемогая, как калеки,
Под гнётом слабостей своих,
В одно единое навеки
Слились живые души их.

С тех пор эти ель и сосна вместе растут. Их корни сплелись, их стволы тянулись вверх рядом к свету… Прекрасная пальма осталась на горючем утёсе.

И пришло осознание, что счастье — “лишь зарница, // Лишь отдалённый слабый свет”. Отсвет иной — высшей — радости. Но не это главное: кроме фатализма, в стихотворении — позитивное утверждение, что счастье — синяя птица, светлый конь — “требует труда”! Труда нашего, человеческого, который один способен создать противовес роковому принесли.

Кольцевая композиция: свет листьев, образ человеческих душ — горящих свечей — в концовке стихотворения.

Огненное смятение чертополоха переплавилось в золото понимания. Цикл — круг, роман — завершён.

Спонсор публикации: каталог онлайн интернет радио http://radiovolna.net/. В каталоге, который для удобства рубрицирован по жанрам, странам и языкам, каждый легко найдет радиостанцию, соответствующую его вкусовым предпочтениям. RadioVolna представляет радио различных музыкальных стилей и жанров – от современной популярной и танцевальной музыки до фолка и кантри, от классики и ретро до рока и техно, от джаза и блюза до шансона и городского романса. Новостные радиостанции предложат самую свежую информацию всем тем, кто намеревается быть постоянно в курсе главных мировых событий, кому интересны комментарии и мнения экспертов, кто хочет следить за котировками ценных бумаг и валют. Благодаря современным технологиям теперь в самом отдаленном уголке земного шара можно слушать любимые радиостанции в прекрасном качестве.

Анализ тропов. Лексическая система

Картинка Анализ стихотворения Заболоцкого Чертополох № 3

Анализ поэтических тропов( метафоры, сравнения. ) наш учиель показал нам на примере
Стихотворения Николая Заболоцкого «Чертополох» из цикла Последняя любовь.

Принесли букет чертополоха
И на стол поставили, и вот
Предо мной пожар, и суматоха,
И огней багровый хоровод.
Эти звезды с острыми концами,
Эти брызги северной зари
И гремят и стонут бубенцами,
Фонарями вспыхнув изнутри.
Это тоже образ мирозданья,
Организм, сплетенный из лучей,
Битвы неоконченной пыланье,
Полыханье поднятых мечей,
Это башня ярости и славы,
Где к копью приставлено копье,
Где пучки цветов, кровавоглавы,
Прямо в сердце врезаны мое.
Снилась мне высокая темница
И решетка, черная, как ночь,
За решеткой - сказочная птица,
Та, которой некому помочь.
Но и я живу, как видно, плохо,
Ибо я помочь не в силах ей.
И встает стена чертополоха
Между мной и радостью моей.
И простерся шип клинообразный
В грудь мою, и уж в последний раз
Светит мне печальный и прекрасный
Взор ее неугасимых глаз.

Еще перед занятием кружка я заглянула в теорию литературы, чтобы понять, что же такое метафора.
Метафора не только перенесение свойств живых существ на неодушевленный предмет. Но и вообще перенесение свойств одного предмета на другой.
В основы метафоры лежит простое сравнение.
Без метафор просто не может жить стихотворная речь.
Язык поэзии целиком построен на метафорах.
Сравнение для того, чтобы пояснить свою мысль.
Сравнение должно быть образным.
Мало понятное сравнивается с более понятным.
Язык первобытного человека был густо насыщен метафорами: они помогали объяснить непонятное и делали в представлении человека весь мир одушевленным. Из этого чудесного свойства пробуждающегося сознания и родилось то, что впоследствии было названо поэзией.

Наш учитель начал так:
Можно думать, что поэзия, устанавливающая связь человека с окружающим его миром, была едва ли не первым искусством, возникшим на нашей земле

От писателя в вечности остается только метафора.
Олеша.
Одно из сложных явлений. Через метафору осуществляется закон поэзии. Она позволяет в одно вмещать различное.
Метафора и сравнение. В сравнении три компонента:
-с чем сравнивают
-что
-на основе чего
В сравнении есть неизвестное, которое объясняется через известное:
х –а – известное
то, что сравнивается – предмет
с чем сравнивается – признак
Что проихходит в метафоре? Опускается признак, на основе которого осуществляется сравнение: предмет совмещается с образом. Сокращенное сравнение.
Все это ведет к неисчерпаемости:
Голова круглая, как шар
Голова твоя – шар
Исчезает признак и включает всю систему признаков, которые указывают на шар.
Всевозможные признаки. Система признаков. Определяется контекстом.
Если в сравнении предмет объясняется образом, то в метафоре оба компонента объясняют друг друга.
Метафора неисчерпаема, требует напряженной читательской активности.
Метафора – скоропись человеческого духа.
Б.Пастернак.
Каждое метафорическое слово включает всю систему, порождаемую этим словом и систему отношений, связанных с этим словом.
Блок, Цветаева, Пастернак, Заболоцкий.
Н. А. Заболоцкий Гроза (1946)

Содрогаясь от мук, пробежала над миром зарница,
Тень от тучи легла, и слилась, и смешалась с травой.
Все труднее дышать, в небе облачный вал шевелится,
Низко стелется птица, пролетев над моей головой.

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую ночь вдохновенья,
Человеческий шорох травы, вещий холод на темной руке,
Эту молнию мысли и медлительное появленье
Первых дальних громов - первых слов на родном языке.

Так из темной воды появляется в мир светлоокая дева,
И стекает по телу, замирая в восторге, вода,
Травы падают в обморок, и направо бегут и налево
Увидавшие небо стада.

А она над водой, над просторами круга земного,
Удивленная, смотрит в дивном блеске своей наготы,
И, играя громами, в белом облаке катится слово,
И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.

С одной стороны, природа, с другой – творческая гроза.
Явления одного и того же порядка:
Первых дальних громов - первых слов на родном языке.
Все стихотворение – одна метафора.
Метафорические шифры. Это вызывает трудности, требует напряженной работы, приглашение быть соавтором. Если читатель не будет соавтором, мало поймет.
Чертополох – образ последней любви.
Через горзу происходит объяснение творчества, последняя любовь сопоставляется с
Чертополохом, пожаром.
Почему? Пожар – горение. Пламя. Полыхание.Стихия. То, что неожиданно возникает,
Что горит необычайно ярко.
Пожар – бедствие, трагедия.
Самые разные смыслы этого слова важны. Вот что дает метафора.
Не надо писать, что это стихия, суматоха, то, во что вовлекается не только один, двое – многие.
Огней багровых хоровод.
Не только пожар, но и гармоничное, искусство, метафорические ряды, параллельные, которые будут наслаиваться. Стихия, с одной стороны, искусство – с другой.
Искусство – квинтессенция духовности.
«Звезды»- то, что охватывает весь мир, всю вселенную,-
гремят
и стон, но стон бубенцов
звучат изысканно
стонут бубенцами
стон. Который не может затмить ликование:
с острыми концами
поднятых мечей
кровавоглавы
клинообразный
хоровод. Бубенцы, организм, башня.
продкут человека..
Чем глубже начинаем понимать мир, тем глубже проникаем в это стихотворение.
Живописный поэт. Графика. Звуковое начало.
Нет ничего, чего бы не включала последняя любовь. Мир во всем многообразии.
Образ мироздания. Все, что есть у мироздания, есть у любви.
Любовь – это то, что погружает нас в мирозданье.
1-ая часть – я
2-ая честь – она
Речь строится в ином плане. Отношения. Стена. Решетка. Трагедия разъединенности "я". Стена чертополоха.
Любовь – трагедия, то, что не дает человеческой радости. Последняя любовь, которая открыла мир – шип в груди, трагедия.
Тютчевская концепция любви.

Мы подсознательно склонны считать практически любое суждение более достоверным, если оно написано в рифму — этот прием убеждения использовался психологами-манипуляторами в сериале «Mind Games». Этот эффект подтвержден многочисленными исследованиями, где группе людей предлагалось определить степень своего доверия к различным рифмованным и не рифмованным фразам. Предложения, содержащие рифмы, оказываются заметно более притягательными для испытуемых и вызывают у них больше доверия. Например, фразу «То, что трезвость скрывает, алкоголь выявляет» признали более убедительной, чем тезис «Трезвость прячет то, что выявляет алкоголь». Эффект может быть спровоцирован тем, что рифма облегчает когнитивные процессы и прочно связывает в нашем подсознании, казалось бы, разрозненные части предложения.

Творческая работа учащихся по литературе (9 класс) на тему:
Исследовательская работа учащейся 9 класса Кузьминой Ольги "История одного стихотворения: Н.Заболоцкий. "Признание"

Картинка Анализ стихотворения Заболоцкого Чертополох № 4

Многие певцы и музыканты используют в своем репертуаре произведения известных русских поэтов. Наглядный пример – романс “Очарована, околдована”. Между тем, мало кому известно, что произведение было создано на стихи российского поэта Николая Заболоцкого, которое входит в его знаменитый лирический цикл «Последняя любовь». Прочитав это произведение, также прослушав его в исполнении А.Малинина, я решила больше узнать о Н.Заболоцком и об истории создания стихотворения “ Признание”, на слова которого и написан этот романс.

Следовательно, цель моей работы - изучить историю появления романса «Очарована, околдована…».

- познакомиться с биографией Н.Заболоцкого, выявить автобиографические черты в образе лирической героини стихотворения;

- дать сравнительный анализ стихотворения Заболоцкого и романса на эти стихи;

- познакомиться с циклом стихотворений Заболоцкого «Последняя любовь», в который входит данное стихотворение;

- проследить творческую историю романса на стихотворение «Признание».

  1. Биография Н.А. Заболоцкого

Николай Алексеевич Заболоцкий родился 7 мая 1903 году под Казанью в семье агронома. Учился в сельской школе, затем в реальном училище города Уржума. Писать стихи начал в детстве. Окончил в 1925 году факультет русского языка и словесности Педагогического института имени А. И. Герцена в Ленинграде.

В конце 20-х годов XX века Заболоцкий примкнул к группе обэриутов — молодых поэтов, создавших Объединение реального творчества (А. Введенский, Ю. Владимиров, Д. Хармс и др.). Вместе с обэриутами начал пробовать силы в детской литературе, печатался в журнале «Ёж». В 1929 году вышел первый сборник поэта «Столбцы», вызвавший, по его собственным словам, «порядочный скандал» и принёсший ему популярность. В 1929—1933 гг. он пишет поэмы «Торжество земледелия», «Безумный волк», «Деревья». Взаимоотношениям человека и природы посвящено у Заболоцкого много произведений, в том числе одно из лучших его стихотворений «Всё, что было в душе…». В 1937 году вышла «Вторая книга», подтвердившая мастерство и самобытность поэта.

В 1938 году Заболоцкий был арестован по ложному политическому обвинению. Находясь в заключении, он продолжал писать, сделал вольное переложение «Слова о полку Игореве». После освобождения в январе 1946 г. приехал в Москву. Стихи Заболоцкого конца 40-х—50-х годов стали классикой русской лирики («Завещание», «Гроза», «Ещё заря не встала над селом…», «Я не ищу гармонии в природе…», «Ласточка», «Некрасивая девочка», «Журавли», «Уступи мне, скворец, уголок…», цикл «Последняя любовь» и др.). Их отличает философская глубина; автор открывает в жизни всё новые грани и тайны, находит новые соответствия своему изменяющемуся внутреннему миру.

Заболоцкому принадлежат также многочисленные переводы с немецкого, венгерского, итальянского, сербского, таджикского, узбекского, украинского языков. Особенно значительны его переводы из грузинской поэзии. В конце 50-х гг. Заболоцкий перевёл грузинскую средневековую поэму «Витязь в тигровой шкуре» Ш. Руставели (1953—1957 гг.). Итогом долголетней работы явился вышедший в Тбилиси в 1958 г. двухтомник «Грузинская классическая поэзия» в переводе Н. Заболоцкого.

Последнее его стихотворение — «Не позволяй душе лениться…».

Скончался Н.А. Заболоцкий 14 октября 1958 года в Москве; похоронен на Новодевичьем кладбище.

  1. История создания стихотворения «Признание»

Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится — не убавится,
Что не сбудется — позабудется…
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится.

Вглядываюсь еще раз в пронзительные строки и пытаюсь представить создавшего их человека. В голову приходит влюбленный юноша с пылким взором — примерно как солист группы «Фристайл», исполнявший песню лет 10-15 назад. Но нет, писал стихи 54-летний серьезный человек с внешностью и манерами бухгалтера: гладко причесанный и выбритый, в очках, аккуратно-педантичный. Более того, Заболоцкий до 1957 года, когда создал цикл «Последняя любовь», вообще был чужд интимной лирике. Про любовь к женщине он не писал ни в молодости, ни в более зрелые годы. И вдруг — дивный лирический цикл на излете жизни. Включающий в себя в том числе «Облетают последние маки. », Обрываются речи влюбленных,/ Улетает последний скворец…» (Узнали? Это песни из кинофильма «Служебный роман»). Что же произошло? Чтобы ответить на вопрос, придется заглянуть в личную жизнь поэта.

Николай Заболотский (именно так, Заболоцким с ударением на предпоследнем слоге он стал только в 1925 году) родился 24 апреля 1903 года. Детство его прошло в Уржуме Вятской губернии. Более известен другой уроженец Уржума — Сергей Костриков (партийная кличка — Киров). Именем последнего теперь зовется и областной центр, и вся область. Заболоцкому же в Кирове посвящена одна-единственная мемориальная доска на улице Дрелевского — там жил его отец, и он его навещал.

В Питере Заболоцкий был участником группы ОБЭРИУ вместе с Д. Хармсом и другими поэтами-экспериментаторами. Отношение к женщинам у обэриутов сложилось чисто потребительским. Заболоцкий был в числе тех, кто «ругал женщин яростно» (по воспоминаниям Е. Шварца). Ему принадлежит утверждение «Курица — не птица, баба — не поэт». В частности, они терпеть не могли друг друга с Ахматовой. Очевидно, сложившееся в юности пренебрежительное отношение к противоположному полу Заболоцкий пронес почти через всю жизнь. Поэтому любовной лирики не создавал.

Тем не менее брак Николая Алексеевича получился прочным и удачным (опять-таки за исключением последних двух лет жизни). В 1930 году он, к удивлению друзей, женился на выпускнице того же герценского педагогического института Екатерине Клыковой — пятью годами его моложе. Она была стройна, застенчива, темноглаза, немногословна. Не красавица, но прекрасная жена, мать, хозяйка. В ней угадывалась восточная примесь. В том числе в поведении с мужем — ровным и робким.

Постепенно Заболоцкий отходит от обэриутов, его эксперименты со словом и образом расширяются. К середине 30-х годов Николай — довольно известный поэт.

А потом — арест после ложного доноса в 1938 году: событие, разделившее на две части и жизнь его, и творчество. Заболоцкого на следствии истязали, но он так ничего и не подписал. Может быть, поэтому ему дали минимальные пять лет. Многие писатели были перемолоты ГУЛАГом — Бабель, Хармс, Мандельштам. Заболоцкий выжил — как считают биографы, благодаря семье и супруге, которая была его ангелом-хранителем.

Жена и двое детей немедленно приехали к Николаю Алексеевичу в Караганду, как только это стало возможным. Лишь в 1946 году поэт освободился. Способствовали этому перевод «Слова о полку Игореве», начатый еще до ареста, а также хлопоты известных писателей, особенно Фадеева.

Ему разрешили с семьей поселиться в Москве — свою дачу в Переделкине предоставил писатель Ильенков; восстановили в союзе писателей. Он много занимался переводами, особенно грузинских поэтов. Постепенно все наладилось. Публикации, достаток (за переводы хорошо платили), известность, отдельная квартира в Москве, даже орден Трудового красного знамени в 1957 году (опять-таки за переводы). Но лагеря наложили свой отпечаток. Заболоцкий стал мнителен, осмотрителен, насторожен. В стихах состоялось возращение к классическим традициям.

Совершенно точно, что ранний и поздний Заболоцкий — как два разных поэта. В творческом отношении послелагерные годы были лучшими в его жизни. Он создает стихи, дивные по своей прелести. Рядом — супруга, преданная, как собака. Правда, здоровье подточено ГУЛАГом — в 1955-м году у него случился первый инфаркт. А затем происходит то, чего Николай Алексеевич никак не ожидал — от него уходит жена.

Впрочем, ничего не бывает «вдруг». Екатерина Васильевна, жившая многие годы ради мужа, не видела от него ни заботы, ни ласки. Он обращался с ней жестоко, порой деспотично. Вот строки из его стихотворения «Жена»:

С утра он все пишет да пишет,
В неведомый труд погружен.
Она еле ходит, чуть дышит,
Лишь только бы здравствовал он.

Так и было в семье Заболоцких. Вряд ли Екатерина Васильевна была довольна таким положением. И в 1956 году, в возрасте 48 лет, она уходит к Василию Гроссману — писателю, известному сердцееду. «Если бы она проглотила автобус, — пишет сын Корнея Чуковского Николай, — Заболоцкий удивился бы меньше!»

За удивлением последовал ужас. Поэт был сокрушен, беспомощен и жалок. Несчастье прибило его к одинокой, молодой (28 лет), умной женщине Наталье Роскиной. У него хранился телефон какой-то дамы, любившей его стихи. Вот и все, что он о ней знал. Она же с юности читала наизусть чуть ли не все его стихотворения. Он ей позвонил. Потом они стали любовниками — с ее стороны это больше была жалость (по крайней мере, так она объясняла в воспоминаниях).

Любопытно, что Гроссман был для Натальи чем-то вроде приемного отца — опекал ее еще девочкой, когда отец Роскиной, его друг, погиб на фронте.

Все переплелось, но никто не был счастлив. Каждый в этом треугольнике (Заболоцкий, его супруга и Роскина) мучился по-своему. Однако именно из личной трагедии поэта и родился цикл лирических стихов «Последняя любовь» — один из самых щемящих и талантливых в русской поэзии.

Перечитайте стихотворения 1957 года — «Гроза идет», «Голос в телефоне», «Можжевеловый куст», «Встреча», «Сентябрь», «Последняя любовь», «Кто мне откликнулся в чаще лесной?» Вы не пожалеете. Но даже на их фоне «Признание» стоит обиняком. Это — подлинный шедевр, целая буря чувств и эмоций. Примечательно, что лирическая героиня цикла была едина в двух лицах — в некоторых стихах угадывается Клыкова (причем их больше), в других — Роскина. Вот и в «Признании» обе этих женщины как бы соединились в одну.

Екатерина Васильевна вернулась к мужу в 1958-м. Этим годом датируется еще одно знаменитое стихотворение Н. Заболоцкого «Не позволяй душе лениться». Его писал смертельно больной человек. Пережить радость соединения им было не суждено: поэта постиг второй инфаркт. Спустя полтора месяца, 14 октября 1958 года, он умер.

Осталось творческое наследие, которое, как и все талантливое, с годами становится лишь прекрасней.

3. Цикл Н. А. Заболоцкого «Последняя любовь»

Принесли букет чертополоха
И на стол поставили, и вот
Предо мной пожар, и суматоха,
И огней багровый хоровод.

Эти звёзды с острыми концами,
Эти брызги северной зари
И гремят и стонут бубенцами,
Фонарями вспыхнув изнутри.

Это тоже образ мирозданья,
Организм, сплетённый из лучей,
Битвы неоконченной пыланье,
Полыханье поднятых мечей.

Это башня ярости и славы,
Где к копью приставлено копье,
Где пучки цветов, кровавоглавы,
Прямо в сердце врезаны моё.

Снилась мне высокая темница
И решётка, чёрная, как ночь,
За решёткой – сказочная птица,
Та, которой некому помочь.

Но и я живу, как видно, плохо,
Ибо я помочь не в силах ей.
И встает стена чертополоха
Между мной и радостью моей.

И простёрся шип клинообразный
В грудь мою, и уж в последний раз
Светит мне печальный и прекрасный
Взор её неугасимых глаз.

2. Морская прогулка

На сверкающем глиссере белом
Мы заехали в каменный грот,
И скала опрокинутым телом
Заслонила от нас небосвод.
Здесь, в подземном мерцающем зале,
Над лагуной прозрачной воды,
Мы и сами прозрачными стали,
Как фигурки из тонкой слюды.
И в большой кристаллической чаше,
С удивлением глядя на нас,
Отраженья неясные наши
Засияли мильонами глаз.
Словно вырвавшись вдруг из пучины,
Стаи девушек с рыбьим хвостом
И подобные крабам мужчины
Оцепили наш глиссер кругом.
Под великой одеждою моря,
Подражая движеньям людей,
Целый мир ликованья и горя
Жил диковинной жизнью своей.
Что-то там и рвалось, и кипело,
И сплеталось, и снова рвалось,
И скалы опрокинутой тело
Пробивало над нами насквозь.
Но водитель нажал на педали,
И опять мы, как будто во сне,
Полетели из мира печали
На высокой и лёгкой волне.
Солнце в самом зените пылало,
Пена скал заливала корму,
И Таврида из моря вставала,
Приближаясь к лицу твоему.

Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не весёлая, не печальная,
Словно с тёмного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжёлые,
В эти чёрные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится – не убавится,
Что не сбудется – позабудется…
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?

4. Последняя любовь

Задрожала машина и стала,
Двое вышли в вечерний простор,
И на руль опустился устало
Истомленный работой шофёр.
Вдалеке через стёкла кабины
Трепетали созвездья огней.
Пожилой пассажир у куртины
Задержался с подругой своей.
И водитель сквозь сонные веки
Вдруг заметил два странных лица,
Обращённых друг к другу навеки
И забывших себя до конца.
Два туманные лёгкие света
Исходили из них, и вокруг
Красота уходящего лета
Обнимала их сотнями рук.
Были тут огнеликие канны,
Как стаканы с кровавым вином,
И седых аквилегий султаны,
И ромашки в венце золотом.
В неизбежном предчувствии горя,
В ожиданье осенних минут
Кратковременной радости море
Окружало любовников тут.
И они, наклоняясь друг к другу,
Бесприютные дети ночей,
Молча шли по цветочному кругу
В электрическом блеске лучей.
А машина во мраке стояла,
И мотор трепетал тяжело,
И шофёр улыбался устало,
Опуская в кабине стекло.
Он-то знал, что кончается лето,
Что подходят ненастные дни,
Что давно уж их песенка спета, —
То, что, к счастью, не знали они.

5. Голос в телефоне

Раньше был он звонкий, точно птица,
Как родник, струился и звенел,
Точно весь в сиянии излиться
По стальному проводу хотел.

А потом, как дальнее рыданье,
Как прощанье с радостью души,
Стал звучать он, полный покаянья,
И пропал в неведомой глуши.

Сгинул он в каком-то диком поле,
Беспощадной вьюгой занесён…
И кричит душа моя от боли,
И молчит мой чёрный телефон.

Клялась ты – до гроба
Быть милой моей.
Опомнившись, оба
Мы стали умней.

Опомнившись, оба
Мы поняли вдруг,
Что счастья до гроба
Не будет, мой друг.

Колеблется лебедь
На пламени вод.
Однако к земле ведь
И он уплывёт.

И вновь одиноко
Заблещет вода,
И глянет ей в око
Ночная звезда.

Посреди панели
Я заметил у ног
В лепестках акварели
Полумёртвый цветок.
Он лежал без движенья
В белом сумраке дня,
Как твоё отраженье
На душе у меня.

8. Можжевеловый куст

Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.

Я почуял сквозь сон лёгкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст…
Да простит тебя бог, можжевеловый куст!

Простые, тихие, седые,
Он с палкой, с зонтиком она, -
Они на листья золотые
Глядят, гуляя дотёмна.

Их речь уже немногословна,
Без слов понятен каждый взгляд,
Но души их светло и ровно
Об очень многом говорят.

В неясной мгле существованья
Был неприметен их удел,
И животворный свет страданья
Над ними медленно горел.

Изнемогая, как калеки,
Под гнётом слабостей своих,
В одно единое навеки
Слились живые души их.

И знанья малая частица
Открылась им на склоне лет,
Что счастье наше – лишь зарница,
Лишь отдаленный слабый свет.

Оно так редко нам мелькает,
Такого требует труда!
Оно так быстро потухает
И исчезает навсегда!

Как ни лелей его в ладонях
И как к груди ни прижимай, -
Дитя зари, на светлых конях
Оно умчится в дальний край!

Простые, тихие, седые,
Он с палкой, с зонтиком она, -
Они на листья золотые
Глядят, гуляя дотемна.

Теперь уж им, наверно, легче,
Теперь всё страшное ушло,
И только души их, как свечи,
Струят последнее тепло.

Из цикла Николая Заболоцкого «Последняя любовь» (1956—1957) в школьных программах и учебниках по литературе встречаются только два стихотворения: «Признание» и «Можжевеловый куст». Но говорить об этих произведениях вне цикла - значит рассматривать отдельные детали ткацкого стана, тогда как лишь все детали в своем взаимодействии дадут возможность увидеть узор, сотканный автором.

Цикл этот можно сравнить с «Панаевским циклом» Н. А. Некрасова и с «Денисьевским циклом» Ф. И. Тютчева. По стихотворениям Некрасова и Тютчева можно проследить историю любви, проникнуть в сущность ее ключевых моментов, познать ее торжество и драматизм. Безусловно, циклы эти не только интересны нам как свидетельства любви их авторов к Авдотье Панаевой и Елене Денисьевой, но важны как художественные творения, как документы развития человеческой личности и даже - в социально-психологическом плане - как отражения динамично развивающихся отношений мужчины и женщины в целом.

Однако между произведениями Некрасова и Тютчева, с одной стороны, и циклом Заболоцкого - с другой, есть существенное различие. Стихотворения первых двух авторов объединены в циклы исследователями их творчества - литературоведами. Заболоцкий же сам объединяет десять стихотворений в единое целое, создает цикл - круг, кольцо переплетенных, пересекающихся образов. Рассказывая о своем позднем чувстве, поэт сам ставит заглавную букву - и точку - в истории любовных отношений.

Заболоцкий осознает «Последнюю любовь» именно как цикл. Он размещает стихотворения не точно в соответствии с хронологией событий: стихотворение «Встреча» помещено девятым номером. По сути, поэт создает роман в стихах. Если любовные стихотворения первых книг Ахматовой можно было бы сравнить с разрозненными страницами различных романов, то цикл Заболоцкого - это законченное и композиционно выстроенное художественное произведение со своей идеей, с развитием действия и кульминацией просветления.

Начинается созданный поэтом роман стихотворением «Чертополох». и начинается не с картины первого свидания, а с изображения неожиданно вспыхнувшей душевной драмы:

Принесли букет чертополоха

И на стол поставили, и вот

Предо мной пожар, и суматоха,

И огней багровый хоровод.

Уже первая строка вызывает в сознании странный диссонанс: не принято создавать букеты из чертополоха! Чертополох - нечисть, страсть, черта, разделяющая жизнь; полыхание, всполохи, огонь, которые не бывают нечистыми, - очистительное пламя. Роковое соединение темного с высоким. Душевный пожар, сумятица чувств, багровый (не багряный! ) хоровод огней.

Эти звезды с острыми концами,

Эти брызги северной зари

И гремят, и стонут бубенцами,

Фонарями вспыхнув изнутри.

Самое первое слово — глагол: принесли. Те, кто принесли, обладают особой властью, давая неизбежность и право измученной, испепеленной страданиями душе пережить это внезапно раскрывшееся чувство.

Прислушиваясь к себе, вглядываясь в странный букет, лирический герой видит во вспышках раскрывшихся бутонов полыханье рождающихся вселенных, с ясностью ощущает человека - микрокосмом, душу и тело - воплощением космической борьбы материи и духа: Это тоже образ мирозданья,

Организм, сплетенный из лучей,

Битвы неоконченной пыланье,

Полыханье поднятых мечей.

Это башня ярости и славы,

Где к копью приставлено копье,

Где пучки цветов, кровавоглавы,

Прямо в сердце врезаны мое.

Странный букет навевает сон - быль? Образ женщины - «сказочной птицы» - архетип русского сознания - связан с образом «высокой темницы» -башни, терема, где живут царские дочери-невесты. Черная, как ночь, решетка преграждает путь герою. Но герой не сказочный богатырь, не прискачет к нему на помощь Сивка-Бурка:

Но и я живу, как видно, плохо,

Ибо я помочь не в силах ей.

И встает стена чертополоха

Между мной и радостью моей.

Это горькое осознание, как образ острого, ранящего, пронзающего насквозь («простерся шип клинообразный» в «Чертополохе» - «проколовший меня смертоносной иглой» в «Можжевеловом кусте»), проходит через весь цикл «Последняя любовь».

И последняя строка - «взор ее неугасимых глаз» - негасимая лампада - «вечная лампада зажжена» - ореол святости, ощущение великого таинства.

Пятистопный песенный хорей сменяется трехстопным, вальсирующим на волнах анапестом «Морской прогулки»:

На сверкающем глиссере белом

Мы заехали в каменный грот,

И скала опрокинутым телом

Заслонила от нас небосвод.

Если чертить сюжетную линию романа, то нужно написать: герой со своей возлюбленной едут из города, где трудно встречаться, на море, в Крым. Банальная псевдоромантическая поездка? Подальше от жены, к ласкающему морю? Для лирического героя цикла это не так. Каждый день, каждый взгляд он воспринимает как горький подарок, в событиях видит отражение вечности.

В первом стихотворении - взгляд в небо, соотнесение своего мироощущения с законами мироздания, высшими законами. Во втором - обращение к воде как символу подсознания, погружение в мир отражений, попытка постичь законы превращения тела и движений души.

«В подземном мерцающем зале», под нависшей неживой массой вдруг ставшей одушевленной (телом) скалы, страсти теряют накал, человеческое тело теряет вес и значимость:

Мы и сами прозрачными стали,

Как фигурки из тонкой слюды.

Отраженный мир всегда притягивал внимание поэтов и художников. Бликующие, множащиеся, дробящиеся отражения у Заболоцкого приобретают метафизический смысл. Люди пытаются осознать себя в отражениях, а те, как законченные стихи, уже отделились от своих прототипов-создателей, подражают, но не копируют их:

Под великой одеждою моря,

Подражая движеньям людей,

Целый мир ликованья и горя

Жил диковинной жизнью своей.

Жизнь человека отражается дважды - в космосе и в воде, и вертикаль духа связывает две стихии:

Что-то там и рвалось, и кипело,

И сплеталось, и снова рвалось,

И скалы опрокинутой тело

Пробивало над нами насквозь.

Загадка отражений завораживает, но остается нераскрытой: водитель увозит экскурсантов из грота, и «высокая и легкая волна» уносит лирического героя из реальной жизни, жизни воображения и духа - в сон быта.

И в конце второго стихотворения появляется образ, который тоже станет сквозным для всего цикла, - образ лица - «твое лицо в его простой оправе» - как воплощения жизни души.

Не возлюбленная приближается к берегам Крыма, но Таврида, древняя, насыщенная памятью земля, как живая, встает навстречу женщине, словно вглядываясь в ее лицо, пытаясь распознать, насколько потоки ее сознания синхронизированы с глубинными токами рождающей земли.

Кульминация сюжетной части цикла - стихотворение «Признание». Это не простое признание в любви. Женщина, которую любит лирический герой, - необычное существо. Веселье и печаль - земные чувства, которые может испытывать простая женщина. Героиня цикла - «не веселая, не печальная», она обвенчана с ветром в поле, она сходит к возлюбленному с неба; соединяясь с ней, он словно бы соединяется с мировой душой. Но ее магическое начало не просто затаено, скрыто - оно заковано в оковы - «высокая темница и решетка, черная, как ночь». Заковано кем? Судьбой? Роком? Это остается неизвестным так же, как ответ на вопрос: кто же принес букет чертополоха?

Стремление выявить в полной мере подлинную - колдовскую, надмирную – сущность -вечную женственность -вызывает страстные попытки разорвать оковы. Поцелуи сказочного принца разрушают чары волшебного сна - герой разрывает оковы «слезами и стихотвореньями», которые прожигают не тело, но душу.

Человек - это мир, замок, башня, в которую надо ворваться:

Отвори мне лицо полуночное,

Дай войти в эти очи тяжелые,

В эти черные брови восточные,

В эти руки твои полуголые.

Мир полуночной тайны не становится плоским: даже слезы - не слезы, они только чудятся, может быть, они только отзвук собственных слез, а дальше, за ними - еще одна решетка, черная, как ночь.

И вновь, как в «Морской прогулке», кружит нас четырехстопный анапест - это «Последняя любовь». В первых трех стихотворениях мы видим только лирического героя и его возлюбленную, здесь же появляется третье лицо - наблюдатель, шофер. И повествование ведется не от первого лица, как раньше, а от лица автора, что дает возможность взглянуть на ситуацию со стороны.

Вечер. Водитель такси привозит пассажиров к цветнику и ждет их, пока они гуляют:

Пожилой пассажир у куртины

Задержался с подругой своей.

И водитель сквозь сонные веки

Вдруг заметил два странных лица,

Обращенных друг к другу навеки

И забывших себя до конца.

Заметил не фигуры, не позы - лица! Лица не влюбленные, не восторженные, не восхищенные - странные. Любовь для героев не легкий флирт, не физиологическое влечение, но гораздо больше - забвение себя, обретение смысла жизни, когда человек вдруг понимает: так вот для чего дана душа! Такая любовь освящена свыше:

Два туманные легкие света

Исходили из них.

Описание великолепной цветущей клумбы - «красоты уходящего лета» - напоминает стихи Заболоцкого-раннего с его дерзкими и красноречивыми сравнениями. Но тогда это было самоцелью - здесь же становится средством создания контраста между торжеством жизни, праздником природы и неизбежностью человеческого горя.

Цветочный круг, по которому молча идут наши герои, кажется бесконечным, но шофер – наблюдатель - знает, что кончается лето, «что давно уж их песенка спета». Но герои пока этого не знают. Не знают? Почему же они идут молча?

Южное счастье действительно кончилось. Снова, как в первом стихотворении, пятистопный хорей, повествование от первого лица, Москва и невозможность встречаться: «Голос в телефоне». Лицо живет отдельно - и голос тоже отделяется от тела, словно обретая собственную плоть. Сначала он «звонкий, точно птица», чистый, сияющий, как родник. Затем - «дальнее рыданье», «прощанье с радостью души». Голос наполняется покаяньем и пропадает: «Сгинул он в каком-то диком поле. » А где же еще должен был пропасть голос красавицы, обвенчанной - в поле - с ветром? Но это не летнее ковыльное поле - это поле, по которому гуляет вьюга. Черная решетка темницы превращается в черный телефон, голос - пленник черного телефона, душа - отражение духа в теле - кричит от боли.

Шестое и седьмое стихотворения теряют названия, их заменяют безликие звездочки. Строки становятся короче, стихотворения тоже. Шестое - двустопный амфибрахий, седьмое - двустопный анапест.

«Клялась ты до гроба/ Быть милой моей» -до гроба не получилось. Мы стали умней? Счастье до гроба? Бывает ли оно? Вновь возникают мотивы воды, отражений, лебедь - птица сказки, мечты - уплывает к земле - любовная лодка разбилась о быт; вода блещет одиноко - «дай войти в эти очи тяжелые» - в ней уже никто не отражается - только ночная звезда.

Торжествующие цветы куртины осыпались - только посредине панели лежит полумертвый цветок. Лежит не в свете огней, а в белом сумраке - в белом саване дня - «Как твое отраженье/ На душе у меня».

Букет чертополоха с клинообразными шипами словно возвращается в «Можжевеловом кусте». Мы снова входим вместе с лирическим героем в причудливые переплетения образов сна, связываем начало и конец любовной истории сквозными мотивами:

Я увидел во сне можжевеловый куст,

Я услышал вдали металлический хруст,

Аметистовых ягод услышал я звон,

И во сне, в тишине, мне понравился он.

Можжевельник наших среднерусских лесов - куст, ветвями которого устилают дорогу уходящим в последний путь, ягоды не вызревают. Можжевеловые кусты Крыма - почти деревья, священные для местных народов. Знойное солнце, ароматное облако смолистых запахов - звон цикад - красно-лиловые ягоды. Человек идет по траве, наступает на сухую ветку - ветка хрустнула под ногой - как хрустит металл? Солнечное полыханье поднятых мечей, звон битвы превращается в разрушение, в металлический хруст. Парная рифмовка словно бы укорачивает стих, дыхание становится тише и реже.

Стена чертополоха возвращается мраком древесных ветвей, сквозь который просвечивает «чуть живое подобье улыбки твоей». Уже не видно лица -осталась лишь улыбка - Чеширский кот, - которая живет в сознании лирического героя. Ценность - «мне было довольно того, что след гвоздя был виден вчера» — тает, как развеивается аромат смолы.

Надо растить свой сад! Но тучи рассеялись, наваждение ушло:

В золотых небесах за окошком моим

Облака проплывают одно за другим,

Облетевший мой садик безжизнен и пуст.

Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!

Страсти улеглись, прощение послано, любовная история завершена. Казалось бы, цикл закончен. Но лирический герой вглядывается в свою душу, в свой «облетевший садик», настойчиво вопрошая: зачем? Почему мне была ниспослана эта любовь-испытание? Если все прошло, то что же осталось?

Ответ на этот вопрос приносит кульминация духовная - девятое стихотворение «Встреча». Эпиграф его - камертон, по которому настроены важнейшие образы цикла: «И лицо с внимательными глазами, с трудом, с усилием, как отворяется заржавевшая дверь, - улыбнулось. » (Л. Толстой. «Война и мир»).

Лирический герой - «вечный мизантроп», потерявший веру в жизнь, отчужденный от людей чередой тяжких испытаний, - вспоминает о первой встрече с женщиной, благодаря которой скорлупа недоверия дала трещину, а затем и вовсе растворилась в живительных лучах радости:

Как открывается заржавевшая дверь,

С трудом, с усилием, — забыв о том, что было,

Она, моя нежданная, теперь

Свое лицо навстречу мне открыла.

И хлынул свет — не свет, но целый сноп

Живых лучей, — не сноп, но целый ворох

Весны и радости, извечный мизантроп,

Неугасимый свет жизни, освященной любовью, вновь зажегся для героя, овладел его мыслями и заставил открыть окно в сад - раскрыть свою душу навстречу проявлениям мира. Мотыльки из сада помчались навстречу абажуру («я словно бабочка к огню»), сама жизнь, сама любовь - один из них доверчиво уселся на плечо героя: «. Он был прозрачен, трепетен и розов».

Радость существования - это высшее единство, и анализ, стремившийся классифицировать чувства и ощущения, порой разрушает эту радость:

Моих вопросов не было еще,

Да и не нужно было их — вопросов.

У человеческих поступков есть несколько уровней: уровень событийный, сюжетный, сущность которого понимается обыденным сознанием, и уровень, выводящий на бытие Мировой Души. История любви героя на первом уровне закончилась расставанием, но она подняла его душу над обыденностью, помогла ему познать в себе подлинного человека, до того скрытого коростой недоверия и горя, подарила свет - «целый ворох весны и радости». И помогает жить дальше - «под золотыми небесами, где проплывают облака», «над золотыми листьям аллеи»:

Простые, тихие, седые,

Он с палкой, с зонтиком она,-

Они на листья золотые

Глядят, гуляя дотемна.

Это эпилог - стихотворение «Старость». Повествование от третьего лица. Осень. Супруги, прожившие вместе жизнь, понимают каждый взгляд друг друга. К ним пришло прощение и покой, души их горят «светло и ровно». Крест страдания, который несли они, оказался животворным.

Изнемогая, как калеки,

Под гнетом слабостей своих,

В одно единое навеки

Слились живые души их.

С тех пор эти ель и сосна вместе растут. Их корни - сплелись, их стволы тянулись вверх рядом к свету. Прекрасная пальма осталась на горючем утесе.

И пришло осознание, что счастье - «лишь зарница, Лишь отдаленный слабый свет». Отсвет иной - высшей радости. Но не это главное: кроме фатализма, в стихотворении позитивное утверждение, что счастье - синяя птица, светлый конь «требует труда»! Труда нашего, человеческого, который один способен создать противовес роковому принесли.

Кольцевая композиция: свет листьев, образ человеческих душ - горящих свечей - в концовке стихотворения.

Огненное смятение чертополоха переплавилось в золото понимания. Цикл - круг, роман завершен.

4. Семантика названия цикла «Последняя любовь»

Фоменко Игорь Владимирович, преподаватель ТвГУ, отмечает, что Тютчева Заболоцкий знал всего «наизусть и считал единственным недосягаемым образцом». «Поэтому в том,- пишет он,- что заглавие цикла отсылает к заглавию стихотворения Тютчева, с одной стороны, нет ничего неожиданного. А с другой, - эта отсылка может быть и основой формирования некоторых дополнительных смыслов хотя бы потому, что именно этим заглавием Заболоцкий единственный раз прямо и даже декларативно адресуется к Тютчеву. Если Тютчев действительно был для него «недосягаемым образцом», для того, чтобы вступать с ним в диалог, нужны были веские причины.

В творчестве лириков, которые мыслят не циклами, а отдельными стихотворениями, авторские циклы появляются достаточно редко, но, вероятнее всего, закономерно, когда возникает необходимость пересмотреть привычный взгляд на мир, а новое смутно, неопределенно и не укладывается в формулы одного стихотворения. Это может быть еще не отчетливая, но крайне важная для поэта мысль, которая «нащупывается» в цикле. Так, Т. Шевченко «19 грудня 1845» написал «Давидові псалми», а через пять дней («25 грудня в Переяславі»), собрав воедино основные мотивы цикла, создал знаменитый «Заповіт». Но, наверное, чаще циклы маркируют вехи творческой эволюции. Наверное потому, что явление пока не изучено, хотя опыт очень разных поэтов позволяет предположить, что это именно так. Пушкин создал всего два авторских цикла: «Подражаниями Корану» был отмечен переломный для него 1824 г. так называемым «неоконченным» или «каменноостровским» циклом - переломный 1836 г. На переломе рождались «Персидские мотивы» и «Исповедь хулигана» С. Есенина.

На переломе возникали циклы А. Тарковского «Кузнечики», «Жизнь, жизнь». На переломе возникла и «Последняя любовь». Поэтому заглавие цикла могло отсылать не только к тютчевскому стихотворению, но к тютчевскому мировидению как возможности найти ответы на какие-то принципиально важные для Заболоцкого вопросы. Если это действительно так, то в цикле должно быть несколько смысловых планов.

Первый семантический уровень заглавия «Последняя любовь» формируется сюжетом интимного романа. Этот тип композиционного строения цикла всегда безотказно очевиден, потому что отдельные лирические ситуации легко позволяют вчитать в текст фабулу: стихотворения расположены так, что читатель накладывает на них клише интимного романа, домысливая недостающие звенья. Иногда читатели делают это даже независимо от автора («денисьевский цикл» Тютчева), иногда поэты помогают им в этом (первые издания «Сестры моей - жизни», где прозаические вставки скрепляли отдельные эпизоды «романа» в единую «цепь»).

Цикл Заболоцкого действительно читается как «история любви» с «прелюдией», «апофеозом», «кульминацией драмы», «развязкой» и «эпи-логом». Сначала она, заключенная в высокую темницу, только снится ему. Затем «Морская прогулка» с деталями курортного быта (белый глиссер, грот, волны), и она, равновеликая легендарной Тавриде, рядом. Потом - «Признание», клятва в неистовой любви (несколько, правда, неожиданная для рассудочного «неоклассициста» Заболоцкого). Она переживает недоступную ему драму (словно в оковы закована) и не может распахнуть душу навстречу любви, а ему не дано понять ее (Отчего же ты плачешь, красавица? / Или мне это только чудится?). Затем - разлука. «Голос в телефоне». Зыбкость (плачешь? чудится?) оборачивается дальним рыданьем. Голос сгинул совсем. Он с помощью сомнительных аналогий пытается убедить себя в том, что все конечно («Колеблется лебедь / На пламени вод. / Однако к земле ведь / И он уплывет»), но ее отраженье все равно остает-

ся в его душе. Теперь воспоминания приходят только во сне, наступает одиночество (Облетевший мой садик безжизнен и пуст. ). Но вот «Встреча», и происходит то, в чем заклинал он прежде («Она, моя нежданная, теперь / Свое лицо навстречу мне открыла. / И хлынул свет»). А в завершение - постпозиция, прозрение удивительного и спокойного в своей кажущейся обыденности будущего: «Простые, тихие, седые, / Он с палкой, с зонтиком она, - / Они на листья золотые / Глядят, гуляя дотемна».

Может быть, фабулу можно прокомментировать и как-то иначе, но в любом случае неизменным останется и вопрос: при чем здесь Тютчев?

Можно, конечно, вспомнить последний стих тютчевского стихотворения и сказать, что «блаженство и безнадежность» как состояние Заболоцкий мог бы сделать эпиграфом к своему циклу, и в этом случае сюжет с очевидностью развертывался бы для читателя как переходы от безнадежности к блаженству с заключительным счастливым концом. Но, во-первых, у Заболоцкого нет эпиграфа. А во-вторых, его «блаженство» и «безнадежность», скажем так, не совсем тютчевские.

Тютчевское стихотворение - о любви на склоне лет, которая обострила ощущение грядущего конца, о чувстве, которое сильнее жизненных сил («Пускай скудеет в жилах кровь, / Но в сердце не скудеет нежность. »), о любви - прощальном свете, блаженстве и безнадежности. Возможно, это первое в русской поэзии стихотворение, в котором невербализуемое состояние воплощено в пластике ритма: четырехстопный хорей отягощен дополнительными безударными слогами, затрудняющими чтение и произнесение стихов.

У Заболоцкого «безнадежность» и «блаженство» связаны скорее с сюжетной интригой (сначала неразделенная, а потом разделенная любовь), и заглавие при таком прочтении реализует значение, близкое к тютчевскому, но не отсылающее к нему - «последняя по времени любовь».

Непосредственно к Тютчеву отсылает только четвертое (одноименное циклу) стихотворение - и возрастом субъектов сюжетной ситуации («Пожилой пассажир у куртины / Задержался с подругой своей»), и осиян-ностью любви («Два туманные легкие света / Исходили из них»), и оппозицией «свет - мрак», и предчувствием неизбежного конца («В неизбежном предчувствии горя, / В ожиданье осенних минут, / Кратковременной радости море / Окружало любовников тут»).

Но этот авторский вариант тютчевского сюжета сопровождается неожиданными для Заболоцкого образами.

Для зрелого Заболоцкого одним из основных, если не единственным, способом познания был разум.

Сквозь волшебный прибор Левенгука На поверхности капли воды Обнаружила наша наука Удивительной жизни следы.

«Сквозь волшебный прибор Левенгука. »

Мы, люди, - хозяева этого мира,

Его мудрецы и его педагоги.

Именно разум ведет к гармонии человека и мира:

И бабочки, в солнечном свете играя,

Садились на лысое темя Сократа.

«Читайте, деревья, стихи Гезиода. »

В стихотворении «Последняя любовь» появляется неожиданная для поэтики Заболоцкого оппозиция, обрамляющая его. Пограничное состояние, грань сна сталкивает знание и чувство, когда шофер, глядя на влюбленных сквозь сонные веки, видит мир запредельного, победу духовного («два странных лица, / Обращенных друг к другу навеки / И забывших себя до конца»), видит как «Два туманные легкие света / Исходили из них», но не перейдя границы сна и все-таки бодрствуя, он одновременно знает, что давно уж их песенка спета. Противоречие «знание - чувство» в этом стихотворении не разрешается, хотя финальный стих, как и цветовые детали (водитель, знающий, что «песенка спета», - «во мраке», а они, чувствующие, ярко освещены и окружены «красотой уходящего лета»), намекают на возможность победы чувства: водитель знал то, что, к счастью, не знали они. Интерпретировать этот стих можно по-разному, но «не знать - к счастью» не только принципиально новое для Заболоцкого утверждение, но и указание на второй смысловой уровень: поиски ответа на фундаментальный вопрос, что есть путь к познанию сущего - разум, в который до сих пор верил Заболоцкий, или чувство.

Поэтому так важен мотив сна, который подключает цикл и к целому пласту русской культуры, и к тютчевской формуле существования на грани как бы двойного бытия, и, возможно, к его же утверждению: в то, чего умом не понять, можно только верить.

В первом стихотворении («Чертополох») именно сон оставляет лирического героя на границе видимого и сущего, сталкивая вечное с конечным. Родственное сну визионерство во втором стихотворении («Морская прогулка») временно стирает границу между реальным и ирреальным миром. В четвертом («Последняя любовь»), взгляд сквозь сонные веки мотивирует двоемирие и возможность внеаналитического познания. Пятое, шестое и седьмое стихотворения - аргументы в пользу «разума» или «чувства». В восьмом («Можжевеловый куст») - окончательная победа сна, то есть, внеаналитического познания, позволяющая проникнуть в драматизм сущего. Чувство становится той единственной силой, которая раскрывает миры природы и человека. И если в цикле Заболоцкий действительно искал ответ на вопрос, познается мир разумом или чувством, то понятен становится переосмысленный образ из стихотворения «Читайте, деревья, сти-

хи Гезиода»: там мотыльки садились на лысое темя Сократа, здесь, в девятом стихотворении («Встреча»), где окончательно торжествует чувство, мотылек уселся на плечо любящему, для которого рациональное начало избыточно: «Моих вопросов не было еще, / Да и не нужно было их вопросов».

И, наконец, заключительное стихотворение «Старость», отсылающее к тютчевскому двустишию «Пускай скудеет в жилах кровь, / Но в сердце не скудеет нежность», закрепляет победу чувства: только любовь может противостоять жестокости жизни, только чувство есть единственный путь, ведущий к познанию.

Заболоцкий «сам, своим умом старался решить две величайшие задачи, волновавшие его, - задачу смерти и задачу любви». Поэтому заглавие его цикла апеллирует не только к тютчевскому одноименному стихотворению, но к утверждению, что только любовь есть последняя возможность познать законы жизни и преодолеть ее драматизм.

5.Творческая история романса «Очарована, околдована…»

Романс этот кто только ни пел: и группа "Санкт-Петербург, и группа «Фристайл», и Михаил Звездинский, и Александр Малинин и т.д. Долгое время считалось, что автор музыки - Михаил Звездинский. Но вот что я нашла в нескольких источниках в Интернете:
1."Во всех источниках указывается, что автор музыки Михаил Звездинский. Правда, у Заболоцкого стихотворение начинается со слов "Зацелована, заколдована. ". и состоит из пяти строф. Четвёртой строфы, на мой взгляд, лучшей из всех, почему- то нет в песне.
Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.
В процессе поиска полной версии песни обнаружила, что музыка, оказывается, питерского барда Александра Лобановского и что даже были судебные ссоры из- за этой песни (и нескольких других). Прошерстила все альбомы Лобановского, но этой песни ни в одном не обнаружила. И только недавно нашла эту песню в исполнении Лобановского. Оказывается, в годы перестройки авторство песни пытался присвоить себе Михаил Звездинский, который оказался шарлатаном. В итоге в 1990г. Лобановский обратился в ВААП с просьбой в судебном порядке подтвердить свое авторство песни "Очарована, околдована", а также еще пяти песен, присвоенных Звездинским. Суд подтвердил авторство Лобановского. Правда, немного отличающуюся от привычного исполнения, но, к моему радостному изумлению, полностью, т.е. все пять куплетов. Так что лично для меня авторство не вызывает сомнений. Для меня только остаётся вопросом, почему Звездинский, Малинин и др. исполняли её не полностью? Что они нашли крамольного в 4-ой строфе? Полностью красивый романс стал был ещё прекраснее.

С ветром в поле когда-то повенчана…

Мы часто слышим по радио эти стихи, и искаженный, потерявший одну строфу текст стихотворения Николая Заболоцкого «Признание» даже в этом случае не теряет благородно-сдержанного своего звучания, несет в себе яркую энергию мужского восхищения тайной женственности, стремление разгадать загадку женской души. Проделав эту работу, получила огромное удовольствие от общения с величайшим поэтом прошлого века, узнала интереснейшую судьбу поэта и историю написания стихотворения «Признание». Ничего подобного циклу «Последняя любовь» ещё не встречала. И теперь, когда звучит романс, «Очарована, околдована…», с гордостью отмечаю, что знаю об этом произведении всё. В заключении предлагаю послушать романс в исполнении автора музыки Александра Лобановского.

7. Использованная литература

1. Чуковский Н. Встречи с Заболоцким // Нева. 1965. № 9. С. 189.

2. Шилова К. Поэтика цикла Заболоцкого «Последняя любовь» // Из истории русской и зарубежной литературы Х1Х-ХХ веков. Кемерово, 1973.

3. Заболоцкий Н.А. Стихотворения и поэмы. М.; Л. 1965.

4. Кормилов С.Н. Творчество Н.А. Заболоцкого в литературоведении рубежа ХХ-ХХ1 вв. (К 100 летию со дня рождения поэта) // Вестник Московского университета. 2003. № 3.

5.Фоменко Игорь Владимирович. ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ» Н. ЗАБОЛОЦКОГО: СЕМАНТИКА ЗАГЛАВИЯ». Журнал: Новый филологический вестник. Год выпуска: 2007 Том: 5 Номер выпуска: 2

Многие певцы и музыканты используют в своем репертуаре произведения известных русских поэтов. Наглядный пример – романс “Очарована, околдована”. Между тем, мало кому известно, что произведение было создано на стихи российского поэта Николая Заболоцкого, которое входит в его знаменитый лирический цикл «Последняя любовь». Прочитав это произведение, также прослушав его в исполнении А.Малинина, я решила больше узнать о Н.Заболоцком и об истории создания стихотворения “ Признание”, на слова которого и написан этот романс.

Следовательно, цель моей работы - изучить историю появления романса «Очарована, околдована…».

- познакомиться с биографией Н.Заболоцкого, выявить автобиографические черты в образе лирической героини стихотворения;

- дать сравнительный анализ стихотворения Заболоцкого и романса на эти стихи;

- познакомиться с циклом стихотворений Заболоцкого «Последняя любовь», в который входит данное стихотворение;

- проследить творческую историю романса на стихотворение «Признание».

  1. Биография Н.А. Заболоцкого

Николай Алексеевич Заболоцкий родился 7 мая 1903 году под Казанью в семье агронома. Учился в сельской школе, затем в реальном училище города Уржума. Писать стихи начал в детстве. Окончил в 1925 году факультет русского языка и словесности Педагогического института имени А. И. Герцена в Ленинграде.

В конце 20-х годов XX века Заболоцкий примкнул к группе обэриутов — молодых поэтов, создавших Объединение реального творчества (А. Введенский, Ю. Владимиров, Д. Хармс и др.). Вместе с обэриутами начал пробовать силы в детской литературе, печатался в журнале «Ёж». В 1929 году вышел первый сборник поэта «Столбцы», вызвавший, по его собственным словам, «порядочный скандал» и принёсший ему популярность. В 1929—1933 гг. он пишет поэмы «Торжество земледелия», «Безумный волк», «Деревья». Взаимоотношениям человека и природы посвящено у Заболоцкого много произведений, в том числе одно из лучших его стихотворений «Всё, что было в душе…». В 1937 году вышла «Вторая книга», подтвердившая мастерство и самобытность поэта.

В 1938 году Заболоцкий был арестован по ложному политическому обвинению. Находясь в заключении, он продолжал писать, сделал вольное переложение «Слова о полку Игореве». После освобождения в январе 1946 г. приехал в Москву. Стихи Заболоцкого конца 40-х—50-х годов стали классикой русской лирики («Завещание», «Гроза», «Ещё заря не встала над селом…», «Я не ищу гармонии в природе…», «Ласточка», «Некрасивая девочка», «Журавли», «Уступи мне, скворец, уголок…», цикл «Последняя любовь» и др.). Их отличает философская глубина; автор открывает в жизни всё новые грани и тайны, находит новые соответствия своему изменяющемуся внутреннему миру.

Заболоцкому принадлежат также многочисленные переводы с немецкого, венгерского, итальянского, сербского, таджикского, узбекского, украинского языков. Особенно значительны его переводы из грузинской поэзии. В конце 50-х гг. Заболоцкий перевёл грузинскую средневековую поэму «Витязь в тигровой шкуре» Ш. Руставели (1953—1957 гг.). Итогом долголетней работы явился вышедший в Тбилиси в 1958 г. двухтомник «Грузинская классическая поэзия» в переводе Н. Заболоцкого.

Последнее его стихотворение — «Не позволяй душе лениться…».

Скончался Н.А. Заболоцкий 14 октября 1958 года в Москве; похоронен на Новодевичьем кладбище.

  1. История создания стихотворения «Признание»

Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится — не убавится,
Что не сбудется — позабудется…
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится.

Вглядываюсь еще раз в пронзительные строки и пытаюсь представить создавшего их человека. В голову приходит влюбленный юноша с пылким взором — примерно как солист группы «Фристайл», исполнявший песню лет 10-15 назад. Но нет, писал стихи 54-летний серьезный человек с внешностью и манерами бухгалтера: гладко причесанный и выбритый, в очках, аккуратно-педантичный. Более того, Заболоцкий до 1957 года, когда создал цикл «Последняя любовь», вообще был чужд интимной лирике. Про любовь к женщине он не писал ни в молодости, ни в более зрелые годы. И вдруг — дивный лирический цикл на излете жизни. Включающий в себя в том числе «Облетают последние маки. », Обрываются речи влюбленных,/ Улетает последний скворец…» (Узнали? Это песни из кинофильма «Служебный роман»). Что же произошло? Чтобы ответить на вопрос, придется заглянуть в личную жизнь поэта.

Николай Заболотский (именно так, Заболоцким с ударением на предпоследнем слоге он стал только в 1925 году) родился 24 апреля 1903 года. Детство его прошло в Уржуме Вятской губернии. Более известен другой уроженец Уржума — Сергей Костриков (партийная кличка — Киров). Именем последнего теперь зовется и областной центр, и вся область. Заболоцкому же в Кирове посвящена одна-единственная мемориальная доска на улице Дрелевского — там жил его отец, и он его навещал.

В Питере Заболоцкий был участником группы ОБЭРИУ вместе с Д. Хармсом и другими поэтами-экспериментаторами. Отношение к женщинам у обэриутов сложилось чисто потребительским. Заболоцкий был в числе тех, кто «ругал женщин яростно» (по воспоминаниям Е. Шварца). Ему принадлежит утверждение «Курица — не птица, баба — не поэт». В частности, они терпеть не могли друг друга с Ахматовой. Очевидно, сложившееся в юности пренебрежительное отношение к противоположному полу Заболоцкий пронес почти через всю жизнь. Поэтому любовной лирики не создавал.

Тем не менее брак Николая Алексеевича получился прочным и удачным (опять-таки за исключением последних двух лет жизни). В 1930 году он, к удивлению друзей, женился на выпускнице того же герценского педагогического института Екатерине Клыковой — пятью годами его моложе. Она была стройна, застенчива, темноглаза, немногословна. Не красавица, но прекрасная жена, мать, хозяйка. В ней угадывалась восточная примесь. В том числе в поведении с мужем — ровным и робким.

Постепенно Заболоцкий отходит от обэриутов, его эксперименты со словом и образом расширяются. К середине 30-х годов Николай — довольно известный поэт.

А потом — арест после ложного доноса в 1938 году: событие, разделившее на две части и жизнь его, и творчество. Заболоцкого на следствии истязали, но он так ничего и не подписал. Может быть, поэтому ему дали минимальные пять лет. Многие писатели были перемолоты ГУЛАГом — Бабель, Хармс, Мандельштам. Заболоцкий выжил — как считают биографы, благодаря семье и супруге, которая была его ангелом-хранителем.

Жена и двое детей немедленно приехали к Николаю Алексеевичу в Караганду, как только это стало возможным. Лишь в 1946 году поэт освободился. Способствовали этому перевод «Слова о полку Игореве», начатый еще до ареста, а также хлопоты известных писателей, особенно Фадеева.

Ему разрешили с семьей поселиться в Москве — свою дачу в Переделкине предоставил писатель Ильенков; восстановили в союзе писателей. Он много занимался переводами, особенно грузинских поэтов. Постепенно все наладилось. Публикации, достаток (за переводы хорошо платили), известность, отдельная квартира в Москве, даже орден Трудового красного знамени в 1957 году (опять-таки за переводы). Но лагеря наложили свой отпечаток. Заболоцкий стал мнителен, осмотрителен, насторожен. В стихах состоялось возращение к классическим традициям.

Совершенно точно, что ранний и поздний Заболоцкий — как два разных поэта. В творческом отношении послелагерные годы были лучшими в его жизни. Он создает стихи, дивные по своей прелести. Рядом — супруга, преданная, как собака. Правда, здоровье подточено ГУЛАГом — в 1955-м году у него случился первый инфаркт. А затем происходит то, чего Николай Алексеевич никак не ожидал — от него уходит жена.

Впрочем, ничего не бывает «вдруг». Екатерина Васильевна, жившая многие годы ради мужа, не видела от него ни заботы, ни ласки. Он обращался с ней жестоко, порой деспотично. Вот строки из его стихотворения «Жена»:

С утра он все пишет да пишет,
В неведомый труд погружен.
Она еле ходит, чуть дышит,
Лишь только бы здравствовал он.

Так и было в семье Заболоцких. Вряд ли Екатерина Васильевна была довольна таким положением. И в 1956 году, в возрасте 48 лет, она уходит к Василию Гроссману — писателю, известному сердцееду. «Если бы она проглотила автобус, — пишет сын Корнея Чуковского Николай, — Заболоцкий удивился бы меньше!»

За удивлением последовал ужас. Поэт был сокрушен, беспомощен и жалок. Несчастье прибило его к одинокой, молодой (28 лет), умной женщине Наталье Роскиной. У него хранился телефон какой-то дамы, любившей его стихи. Вот и все, что он о ней знал. Она же с юности читала наизусть чуть ли не все его стихотворения. Он ей позвонил. Потом они стали любовниками — с ее стороны это больше была жалость (по крайней мере, так она объясняла в воспоминаниях).

Любопытно, что Гроссман был для Натальи чем-то вроде приемного отца — опекал ее еще девочкой, когда отец Роскиной, его друг, погиб на фронте.

Все переплелось, но никто не был счастлив. Каждый в этом треугольнике (Заболоцкий, его супруга и Роскина) мучился по-своему. Однако именно из личной трагедии поэта и родился цикл лирических стихов «Последняя любовь» — один из самых щемящих и талантливых в русской поэзии.

Перечитайте стихотворения 1957 года — «Гроза идет», «Голос в телефоне», «Можжевеловый куст», «Встреча», «Сентябрь», «Последняя любовь», «Кто мне откликнулся в чаще лесной?» Вы не пожалеете. Но даже на их фоне «Признание» стоит обиняком. Это — подлинный шедевр, целая буря чувств и эмоций. Примечательно, что лирическая героиня цикла была едина в двух лицах — в некоторых стихах угадывается Клыкова (причем их больше), в других — Роскина. Вот и в «Признании» обе этих женщины как бы соединились в одну.

Екатерина Васильевна вернулась к мужу в 1958-м. Этим годом датируется еще одно знаменитое стихотворение Н. Заболоцкого «Не позволяй душе лениться». Его писал смертельно больной человек. Пережить радость соединения им было не суждено: поэта постиг второй инфаркт. Спустя полтора месяца, 14 октября 1958 года, он умер.

Осталось творческое наследие, которое, как и все талантливое, с годами становится лишь прекрасней.

3. Цикл Н. А. Заболоцкого «Последняя любовь»

Принесли букет чертополоха
И на стол поставили, и вот
Предо мной пожар, и суматоха,
И огней багровый хоровод.

Эти звёзды с острыми концами,
Эти брызги северной зари
И гремят и стонут бубенцами,
Фонарями вспыхнув изнутри.

Это тоже образ мирозданья,
Организм, сплетённый из лучей,
Битвы неоконченной пыланье,
Полыханье поднятых мечей.

Это башня ярости и славы,
Где к копью приставлено копье,
Где пучки цветов, кровавоглавы,
Прямо в сердце врезаны моё.

Снилась мне высокая темница
И решётка, чёрная, как ночь,
За решёткой – сказочная птица,
Та, которой некому помочь.

Но и я живу, как видно, плохо,
Ибо я помочь не в силах ей.
И встает стена чертополоха
Между мной и радостью моей.

И простёрся шип клинообразный
В грудь мою, и уж в последний раз
Светит мне печальный и прекрасный
Взор её неугасимых глаз.

2. Морская прогулка

На сверкающем глиссере белом
Мы заехали в каменный грот,
И скала опрокинутым телом
Заслонила от нас небосвод.
Здесь, в подземном мерцающем зале,
Над лагуной прозрачной воды,
Мы и сами прозрачными стали,
Как фигурки из тонкой слюды.
И в большой кристаллической чаше,
С удивлением глядя на нас,
Отраженья неясные наши
Засияли мильонами глаз.
Словно вырвавшись вдруг из пучины,
Стаи девушек с рыбьим хвостом
И подобные крабам мужчины
Оцепили наш глиссер кругом.
Под великой одеждою моря,
Подражая движеньям людей,
Целый мир ликованья и горя
Жил диковинной жизнью своей.
Что-то там и рвалось, и кипело,
И сплеталось, и снова рвалось,
И скалы опрокинутой тело
Пробивало над нами насквозь.
Но водитель нажал на педали,
И опять мы, как будто во сне,
Полетели из мира печали
На высокой и лёгкой волне.
Солнце в самом зените пылало,
Пена скал заливала корму,
И Таврида из моря вставала,
Приближаясь к лицу твоему.

Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не весёлая, не печальная,
Словно с тёмного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжёлые,
В эти чёрные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится – не убавится,
Что не сбудется – позабудется…
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?

4. Последняя любовь

Задрожала машина и стала,
Двое вышли в вечерний простор,
И на руль опустился устало
Истомленный работой шофёр.
Вдалеке через стёкла кабины
Трепетали созвездья огней.
Пожилой пассажир у куртины
Задержался с подругой своей.
И водитель сквозь сонные веки
Вдруг заметил два странных лица,
Обращённых друг к другу навеки
И забывших себя до конца.
Два туманные лёгкие света
Исходили из них, и вокруг
Красота уходящего лета
Обнимала их сотнями рук.
Были тут огнеликие канны,
Как стаканы с кровавым вином,
И седых аквилегий султаны,
И ромашки в венце золотом.
В неизбежном предчувствии горя,
В ожиданье осенних минут
Кратковременной радости море
Окружало любовников тут.
И они, наклоняясь друг к другу,
Бесприютные дети ночей,
Молча шли по цветочному кругу
В электрическом блеске лучей.
А машина во мраке стояла,
И мотор трепетал тяжело,
И шофёр улыбался устало,
Опуская в кабине стекло.
Он-то знал, что кончается лето,
Что подходят ненастные дни,
Что давно уж их песенка спета, —
То, что, к счастью, не знали они.

5. Голос в телефоне

Раньше был он звонкий, точно птица,
Как родник, струился и звенел,
Точно весь в сиянии излиться
По стальному проводу хотел.

А потом, как дальнее рыданье,
Как прощанье с радостью души,
Стал звучать он, полный покаянья,
И пропал в неведомой глуши.

Сгинул он в каком-то диком поле,
Беспощадной вьюгой занесён…
И кричит душа моя от боли,
И молчит мой чёрный телефон.

Клялась ты – до гроба
Быть милой моей.
Опомнившись, оба
Мы стали умней.

Опомнившись, оба
Мы поняли вдруг,
Что счастья до гроба
Не будет, мой друг.

Колеблется лебедь
На пламени вод.
Однако к земле ведь
И он уплывёт.

И вновь одиноко
Заблещет вода,
И глянет ей в око
Ночная звезда.

Посреди панели
Я заметил у ног
В лепестках акварели
Полумёртвый цветок.
Он лежал без движенья
В белом сумраке дня,
Как твоё отраженье
На душе у меня.

8. Можжевеловый куст

Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.

Я почуял сквозь сон лёгкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Лёгкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст…
Да простит тебя бог, можжевеловый куст!

Простые, тихие, седые,
Он с палкой, с зонтиком она, -
Они на листья золотые
Глядят, гуляя дотёмна.

Их речь уже немногословна,
Без слов понятен каждый взгляд,
Но души их светло и ровно
Об очень многом говорят.

В неясной мгле существованья
Был неприметен их удел,
И животворный свет страданья
Над ними медленно горел.

Изнемогая, как калеки,
Под гнётом слабостей своих,
В одно единое навеки
Слились живые души их.

И знанья малая частица
Открылась им на склоне лет,
Что счастье наше – лишь зарница,
Лишь отдаленный слабый свет.

Оно так редко нам мелькает,
Такого требует труда!
Оно так быстро потухает
И исчезает навсегда!

Как ни лелей его в ладонях
И как к груди ни прижимай, -
Дитя зари, на светлых конях
Оно умчится в дальний край!

Простые, тихие, седые,
Он с палкой, с зонтиком она, -
Они на листья золотые
Глядят, гуляя дотемна.

Теперь уж им, наверно, легче,
Теперь всё страшное ушло,
И только души их, как свечи,
Струят последнее тепло.

Из цикла Николая Заболоцкого «Последняя любовь» (1956—1957) в школьных программах и учебниках по литературе встречаются только два стихотворения: «Признание» и «Можжевеловый куст». Но говорить об этих произведениях вне цикла - значит рассматривать отдельные детали ткацкого стана, тогда как лишь все детали в своем взаимодействии дадут возможность увидеть узор, сотканный автором.

Цикл этот можно сравнить с «Панаевским циклом» Н. А. Некрасова и с «Денисьевским циклом» Ф. И. Тютчева. По стихотворениям Некрасова и Тютчева можно проследить историю любви, проникнуть в сущность ее ключевых моментов, познать ее торжество и драматизм. Безусловно, циклы эти не только интересны нам как свидетельства любви их авторов к Авдотье Панаевой и Елене Денисьевой, но важны как художественные творения, как документы развития человеческой личности и даже - в социально-психологическом плане - как отражения динамично развивающихся отношений мужчины и женщины в целом.

Однако между произведениями Некрасова и Тютчева, с одной стороны, и циклом Заболоцкого - с другой, есть существенное различие. Стихотворения первых двух авторов объединены в циклы исследователями их творчества - литературоведами. Заболоцкий же сам объединяет десять стихотворений в единое целое, создает цикл - круг, кольцо переплетенных, пересекающихся образов. Рассказывая о своем позднем чувстве, поэт сам ставит заглавную букву - и точку - в истории любовных отношений.

Заболоцкий осознает «Последнюю любовь» именно как цикл. Он размещает стихотворения не точно в соответствии с хронологией событий: стихотворение «Встреча» помещено девятым номером. По сути, поэт создает роман в стихах. Если любовные стихотворения первых книг Ахматовой можно было бы сравнить с разрозненными страницами различных романов, то цикл Заболоцкого - это законченное и композиционно выстроенное художественное произведение со своей идеей, с развитием действия и кульминацией просветления.

Начинается созданный поэтом роман стихотворением «Чертополох». и начинается не с картины первого свидания, а с изображения неожиданно вспыхнувшей душевной драмы:

Принесли букет чертополоха

И на стол поставили, и вот

Предо мной пожар, и суматоха,

И огней багровый хоровод.

Уже первая строка вызывает в сознании странный диссонанс: не принято создавать букеты из чертополоха! Чертополох - нечисть, страсть, черта, разделяющая жизнь; полыхание, всполохи, огонь, которые не бывают нечистыми, - очистительное пламя. Роковое соединение темного с высоким. Душевный пожар, сумятица чувств, багровый (не багряный! ) хоровод огней.

Эти звезды с острыми концами,

Эти брызги северной зари

И гремят, и стонут бубенцами,

Фонарями вспыхнув изнутри.

Самое первое слово — глагол: принесли. Те, кто принесли, обладают особой властью, давая неизбежность и право измученной, испепеленной страданиями душе пережить это внезапно раскрывшееся чувство.

Прислушиваясь к себе, вглядываясь в странный букет, лирический герой видит во вспышках раскрывшихся бутонов полыханье рождающихся вселенных, с ясностью ощущает человека - микрокосмом, душу и тело - воплощением космической борьбы материи и духа: Это тоже образ мирозданья,

Организм, сплетенный из лучей,

Битвы неоконченной пыланье,

Полыханье поднятых мечей.

Это башня ярости и славы,

Где к копью приставлено копье,

Где пучки цветов, кровавоглавы,

Прямо в сердце врезаны мое.

Странный букет навевает сон - быль? Образ женщины - «сказочной птицы» - архетип русского сознания - связан с образом «высокой темницы» -башни, терема, где живут царские дочери-невесты. Черная, как ночь, решетка преграждает путь герою. Но герой не сказочный богатырь, не прискачет к нему на помощь Сивка-Бурка:

Но и я живу, как видно, плохо,

Ибо я помочь не в силах ей.

И встает стена чертополоха

Между мной и радостью моей.

Это горькое осознание, как образ острого, ранящего, пронзающего насквозь («простерся шип клинообразный» в «Чертополохе» - «проколовший меня смертоносной иглой» в «Можжевеловом кусте»), проходит через весь цикл «Последняя любовь».

И последняя строка - «взор ее неугасимых глаз» - негасимая лампада - «вечная лампада зажжена» - ореол святости, ощущение великого таинства.

Пятистопный песенный хорей сменяется трехстопным, вальсирующим на волнах анапестом «Морской прогулки»:

На сверкающем глиссере белом

Мы заехали в каменный грот,

И скала опрокинутым телом

Заслонила от нас небосвод.

Если чертить сюжетную линию романа, то нужно написать: герой со своей возлюбленной едут из города, где трудно встречаться, на море, в Крым. Банальная псевдоромантическая поездка? Подальше от жены, к ласкающему морю? Для лирического героя цикла это не так. Каждый день, каждый взгляд он воспринимает как горький подарок, в событиях видит отражение вечности.

В первом стихотворении - взгляд в небо, соотнесение своего мироощущения с законами мироздания, высшими законами. Во втором - обращение к воде как символу подсознания, погружение в мир отражений, попытка постичь законы превращения тела и движений души.

«В подземном мерцающем зале», под нависшей неживой массой вдруг ставшей одушевленной (телом) скалы, страсти теряют накал, человеческое тело теряет вес и значимость:

Мы и сами прозрачными стали,

Как фигурки из тонкой слюды.

Отраженный мир всегда притягивал внимание поэтов и художников. Бликующие, множащиеся, дробящиеся отражения у Заболоцкого приобретают метафизический смысл. Люди пытаются осознать себя в отражениях, а те, как законченные стихи, уже отделились от своих прототипов-создателей, подражают, но не копируют их:

Под великой одеждою моря,

Подражая движеньям людей,

Целый мир ликованья и горя

Жил диковинной жизнью своей.

Жизнь человека отражается дважды - в космосе и в воде, и вертикаль духа связывает две стихии:

Что-то там и рвалось, и кипело,

И сплеталось, и снова рвалось,

И скалы опрокинутой тело

Пробивало над нами насквозь.

Загадка отражений завораживает, но остается нераскрытой: водитель увозит экскурсантов из грота, и «высокая и легкая волна» уносит лирического героя из реальной жизни, жизни воображения и духа - в сон быта.

И в конце второго стихотворения появляется образ, который тоже станет сквозным для всего цикла, - образ лица - «твое лицо в его простой оправе» - как воплощения жизни души.

Не возлюбленная приближается к берегам Крыма, но Таврида, древняя, насыщенная памятью земля, как живая, встает навстречу женщине, словно вглядываясь в ее лицо, пытаясь распознать, насколько потоки ее сознания синхронизированы с глубинными токами рождающей земли.

Кульминация сюжетной части цикла - стихотворение «Признание». Это не простое признание в любви. Женщина, которую любит лирический герой, - необычное существо. Веселье и печаль - земные чувства, которые может испытывать простая женщина. Героиня цикла - «не веселая, не печальная», она обвенчана с ветром в поле, она сходит к возлюбленному с неба; соединяясь с ней, он словно бы соединяется с мировой душой. Но ее магическое начало не просто затаено, скрыто - оно заковано в оковы - «высокая темница и решетка, черная, как ночь». Заковано кем? Судьбой? Роком? Это остается неизвестным так же, как ответ на вопрос: кто же принес букет чертополоха?

Стремление выявить в полной мере подлинную - колдовскую, надмирную – сущность -вечную женственность -вызывает страстные попытки разорвать оковы. Поцелуи сказочного принца разрушают чары волшебного сна - герой разрывает оковы «слезами и стихотвореньями», которые прожигают не тело, но душу.

Человек - это мир, замок, башня, в которую надо ворваться:

Отвори мне лицо полуночное,

Дай войти в эти очи тяжелые,

В эти черные брови восточные,

В эти руки твои полуголые.

Мир полуночной тайны не становится плоским: даже слезы - не слезы, они только чудятся, может быть, они только отзвук собственных слез, а дальше, за ними - еще одна решетка, черная, как ночь.

И вновь, как в «Морской прогулке», кружит нас четырехстопный анапест - это «Последняя любовь». В первых трех стихотворениях мы видим только лирического героя и его возлюбленную, здесь же появляется третье лицо - наблюдатель, шофер. И повествование ведется не от первого лица, как раньше, а от лица автора, что дает возможность взглянуть на ситуацию со стороны.

Вечер. Водитель такси привозит пассажиров к цветнику и ждет их, пока они гуляют:

Пожилой пассажир у куртины

Задержался с подругой своей.

И водитель сквозь сонные веки

Вдруг заметил два странных лица,

Обращенных друг к другу навеки

И забывших себя до конца.

Заметил не фигуры, не позы - лица! Лица не влюбленные, не восторженные, не восхищенные - странные. Любовь для героев не легкий флирт, не физиологическое влечение, но гораздо больше - забвение себя, обретение смысла жизни, когда человек вдруг понимает: так вот для чего дана душа! Такая любовь освящена свыше:

Два туманные легкие света

Исходили из них.

Описание великолепной цветущей клумбы - «красоты уходящего лета» - напоминает стихи Заболоцкого-раннего с его дерзкими и красноречивыми сравнениями. Но тогда это было самоцелью - здесь же становится средством создания контраста между торжеством жизни, праздником природы и неизбежностью человеческого горя.

Цветочный круг, по которому молча идут наши герои, кажется бесконечным, но шофер – наблюдатель - знает, что кончается лето, «что давно уж их песенка спета». Но герои пока этого не знают. Не знают? Почему же они идут молча?

Южное счастье действительно кончилось. Снова, как в первом стихотворении, пятистопный хорей, повествование от первого лица, Москва и невозможность встречаться: «Голос в телефоне». Лицо живет отдельно - и голос тоже отделяется от тела, словно обретая собственную плоть. Сначала он «звонкий, точно птица», чистый, сияющий, как родник. Затем - «дальнее рыданье», «прощанье с радостью души». Голос наполняется покаяньем и пропадает: «Сгинул он в каком-то диком поле. » А где же еще должен был пропасть голос красавицы, обвенчанной - в поле - с ветром? Но это не летнее ковыльное поле - это поле, по которому гуляет вьюга. Черная решетка темницы превращается в черный телефон, голос - пленник черного телефона, душа - отражение духа в теле - кричит от боли.

Шестое и седьмое стихотворения теряют названия, их заменяют безликие звездочки. Строки становятся короче, стихотворения тоже. Шестое - двустопный амфибрахий, седьмое - двустопный анапест.

«Клялась ты до гроба/ Быть милой моей» -до гроба не получилось. Мы стали умней? Счастье до гроба? Бывает ли оно? Вновь возникают мотивы воды, отражений, лебедь - птица сказки, мечты - уплывает к земле - любовная лодка разбилась о быт; вода блещет одиноко - «дай войти в эти очи тяжелые» - в ней уже никто не отражается - только ночная звезда.

Торжествующие цветы куртины осыпались - только посредине панели лежит полумертвый цветок. Лежит не в свете огней, а в белом сумраке - в белом саване дня - «Как твое отраженье/ На душе у меня».

Букет чертополоха с клинообразными шипами словно возвращается в «Можжевеловом кусте». Мы снова входим вместе с лирическим героем в причудливые переплетения образов сна, связываем начало и конец любовной истории сквозными мотивами:

Я увидел во сне можжевеловый куст,

Я услышал вдали металлический хруст,

Аметистовых ягод услышал я звон,

И во сне, в тишине, мне понравился он.

Можжевельник наших среднерусских лесов - куст, ветвями которого устилают дорогу уходящим в последний путь, ягоды не вызревают. Можжевеловые кусты Крыма - почти деревья, священные для местных народов. Знойное солнце, ароматное облако смолистых запахов - звон цикад - красно-лиловые ягоды. Человек идет по траве, наступает на сухую ветку - ветка хрустнула под ногой - как хрустит металл? Солнечное полыханье поднятых мечей, звон битвы превращается в разрушение, в металлический хруст. Парная рифмовка словно бы укорачивает стих, дыхание становится тише и реже.

Стена чертополоха возвращается мраком древесных ветвей, сквозь который просвечивает «чуть живое подобье улыбки твоей». Уже не видно лица -осталась лишь улыбка - Чеширский кот, - которая живет в сознании лирического героя. Ценность - «мне было довольно того, что след гвоздя был виден вчера» — тает, как развеивается аромат смолы.

Надо растить свой сад! Но тучи рассеялись, наваждение ушло:

В золотых небесах за окошком моим

Облака проплывают одно за другим,

Облетевший мой садик безжизнен и пуст.

Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!

Страсти улеглись, прощение послано, любовная история завершена. Казалось бы, цикл закончен. Но лирический герой вглядывается в свою душу, в свой «облетевший садик», настойчиво вопрошая: зачем? Почему мне была ниспослана эта любовь-испытание? Если все прошло, то что же осталось?

Ответ на этот вопрос приносит кульминация духовная - девятое стихотворение «Встреча». Эпиграф его - камертон, по которому настроены важнейшие образы цикла: «И лицо с внимательными глазами, с трудом, с усилием, как отворяется заржавевшая дверь, - улыбнулось. » (Л. Толстой. «Война и мир»).

Лирический герой - «вечный мизантроп», потерявший веру в жизнь, отчужденный от людей чередой тяжких испытаний, - вспоминает о первой встрече с женщиной, благодаря которой скорлупа недоверия дала трещину, а затем и вовсе растворилась в живительных лучах радости:

Как открывается заржавевшая дверь,

С трудом, с усилием, — забыв о том, что было,

Она, моя нежданная, теперь

Свое лицо навстречу мне открыла.

И хлынул свет — не свет, но целый сноп

Живых лучей, — не сноп, но целый ворох

Весны и радости, извечный мизантроп,

Неугасимый свет жизни, освященной любовью, вновь зажегся для героя, овладел его мыслями и заставил открыть окно в сад - раскрыть свою душу навстречу проявлениям мира. Мотыльки из сада помчались навстречу абажуру («я словно бабочка к огню»), сама жизнь, сама любовь - один из них доверчиво уселся на плечо героя: «. Он был прозрачен, трепетен и розов».

Радость существования - это высшее единство, и анализ, стремившийся классифицировать чувства и ощущения, порой разрушает эту радость:

Моих вопросов не было еще,

Да и не нужно было их — вопросов.

У человеческих поступков есть несколько уровней: уровень событийный, сюжетный, сущность которого понимается обыденным сознанием, и уровень, выводящий на бытие Мировой Души. История любви героя на первом уровне закончилась расставанием, но она подняла его душу над обыденностью, помогла ему познать в себе подлинного человека, до того скрытого коростой недоверия и горя, подарила свет - «целый ворох весны и радости». И помогает жить дальше - «под золотыми небесами, где проплывают облака», «над золотыми листьям аллеи»:

Простые, тихие, седые,

Он с палкой, с зонтиком она,-

Они на листья золотые

Глядят, гуляя дотемна.

Это эпилог - стихотворение «Старость». Повествование от третьего лица. Осень. Супруги, прожившие вместе жизнь, понимают каждый взгляд друг друга. К ним пришло прощение и покой, души их горят «светло и ровно». Крест страдания, который несли они, оказался животворным.

Изнемогая, как калеки,

Под гнетом слабостей своих,

В одно единое навеки

Слились живые души их.

С тех пор эти ель и сосна вместе растут. Их корни - сплелись, их стволы тянулись вверх рядом к свету. Прекрасная пальма осталась на горючем утесе.

И пришло осознание, что счастье - «лишь зарница, Лишь отдаленный слабый свет». Отсвет иной - высшей радости. Но не это главное: кроме фатализма, в стихотворении позитивное утверждение, что счастье - синяя птица, светлый конь «требует труда»! Труда нашего, человеческого, который один способен создать противовес роковому принесли.

Кольцевая композиция: свет листьев, образ человеческих душ - горящих свечей - в концовке стихотворения.

Огненное смятение чертополоха переплавилось в золото понимания. Цикл - круг, роман завершен.

4. Семантика названия цикла «Последняя любовь»

Фоменко Игорь Владимирович, преподаватель ТвГУ, отмечает, что Тютчева Заболоцкий знал всего «наизусть и считал единственным недосягаемым образцом». «Поэтому в том,- пишет он,- что заглавие цикла отсылает к заглавию стихотворения Тютчева, с одной стороны, нет ничего неожиданного. А с другой, - эта отсылка может быть и основой формирования некоторых дополнительных смыслов хотя бы потому, что именно этим заглавием Заболоцкий единственный раз прямо и даже декларативно адресуется к Тютчеву. Если Тютчев действительно был для него «недосягаемым образцом», для того, чтобы вступать с ним в диалог, нужны были веские причины.

В творчестве лириков, которые мыслят не циклами, а отдельными стихотворениями, авторские циклы появляются достаточно редко, но, вероятнее всего, закономерно, когда возникает необходимость пересмотреть привычный взгляд на мир, а новое смутно, неопределенно и не укладывается в формулы одного стихотворения. Это может быть еще не отчетливая, но крайне важная для поэта мысль, которая «нащупывается» в цикле. Так, Т. Шевченко «19 грудня 1845» написал «Давидові псалми», а через пять дней («25 грудня в Переяславі»), собрав воедино основные мотивы цикла, создал знаменитый «Заповіт». Но, наверное, чаще циклы маркируют вехи творческой эволюции. Наверное потому, что явление пока не изучено, хотя опыт очень разных поэтов позволяет предположить, что это именно так. Пушкин создал всего два авторских цикла: «Подражаниями Корану» был отмечен переломный для него 1824 г. так называемым «неоконченным» или «каменноостровским» циклом - переломный 1836 г. На переломе рождались «Персидские мотивы» и «Исповедь хулигана» С. Есенина.

На переломе возникали циклы А. Тарковского «Кузнечики», «Жизнь, жизнь». На переломе возникла и «Последняя любовь». Поэтому заглавие цикла могло отсылать не только к тютчевскому стихотворению, но к тютчевскому мировидению как возможности найти ответы на какие-то принципиально важные для Заболоцкого вопросы. Если это действительно так, то в цикле должно быть несколько смысловых планов.

Первый семантический уровень заглавия «Последняя любовь» формируется сюжетом интимного романа. Этот тип композиционного строения цикла всегда безотказно очевиден, потому что отдельные лирические ситуации легко позволяют вчитать в текст фабулу: стихотворения расположены так, что читатель накладывает на них клише интимного романа, домысливая недостающие звенья. Иногда читатели делают это даже независимо от автора («денисьевский цикл» Тютчева), иногда поэты помогают им в этом (первые издания «Сестры моей - жизни», где прозаические вставки скрепляли отдельные эпизоды «романа» в единую «цепь»).

Цикл Заболоцкого действительно читается как «история любви» с «прелюдией», «апофеозом», «кульминацией драмы», «развязкой» и «эпи-логом». Сначала она, заключенная в высокую темницу, только снится ему. Затем «Морская прогулка» с деталями курортного быта (белый глиссер, грот, волны), и она, равновеликая легендарной Тавриде, рядом. Потом - «Признание», клятва в неистовой любви (несколько, правда, неожиданная для рассудочного «неоклассициста» Заболоцкого). Она переживает недоступную ему драму (словно в оковы закована) и не может распахнуть душу навстречу любви, а ему не дано понять ее (Отчего же ты плачешь, красавица? / Или мне это только чудится?). Затем - разлука. «Голос в телефоне». Зыбкость (плачешь? чудится?) оборачивается дальним рыданьем. Голос сгинул совсем. Он с помощью сомнительных аналогий пытается убедить себя в том, что все конечно («Колеблется лебедь / На пламени вод. / Однако к земле ведь / И он уплывет»), но ее отраженье все равно остает-

ся в его душе. Теперь воспоминания приходят только во сне, наступает одиночество (Облетевший мой садик безжизнен и пуст. ). Но вот «Встреча», и происходит то, в чем заклинал он прежде («Она, моя нежданная, теперь / Свое лицо навстречу мне открыла. / И хлынул свет»). А в завершение - постпозиция, прозрение удивительного и спокойного в своей кажущейся обыденности будущего: «Простые, тихие, седые, / Он с палкой, с зонтиком она, - / Они на листья золотые / Глядят, гуляя дотемна».

Может быть, фабулу можно прокомментировать и как-то иначе, но в любом случае неизменным останется и вопрос: при чем здесь Тютчев?

Можно, конечно, вспомнить последний стих тютчевского стихотворения и сказать, что «блаженство и безнадежность» как состояние Заболоцкий мог бы сделать эпиграфом к своему циклу, и в этом случае сюжет с очевидностью развертывался бы для читателя как переходы от безнадежности к блаженству с заключительным счастливым концом. Но, во-первых, у Заболоцкого нет эпиграфа. А во-вторых, его «блаженство» и «безнадежность», скажем так, не совсем тютчевские.

Тютчевское стихотворение - о любви на склоне лет, которая обострила ощущение грядущего конца, о чувстве, которое сильнее жизненных сил («Пускай скудеет в жилах кровь, / Но в сердце не скудеет нежность. »), о любви - прощальном свете, блаженстве и безнадежности. Возможно, это первое в русской поэзии стихотворение, в котором невербализуемое состояние воплощено в пластике ритма: четырехстопный хорей отягощен дополнительными безударными слогами, затрудняющими чтение и произнесение стихов.

У Заболоцкого «безнадежность» и «блаженство» связаны скорее с сюжетной интригой (сначала неразделенная, а потом разделенная любовь), и заглавие при таком прочтении реализует значение, близкое к тютчевскому, но не отсылающее к нему - «последняя по времени любовь».

Непосредственно к Тютчеву отсылает только четвертое (одноименное циклу) стихотворение - и возрастом субъектов сюжетной ситуации («Пожилой пассажир у куртины / Задержался с подругой своей»), и осиян-ностью любви («Два туманные легкие света / Исходили из них»), и оппозицией «свет - мрак», и предчувствием неизбежного конца («В неизбежном предчувствии горя, / В ожиданье осенних минут, / Кратковременной радости море / Окружало любовников тут»).

Но этот авторский вариант тютчевского сюжета сопровождается неожиданными для Заболоцкого образами.

Для зрелого Заболоцкого одним из основных, если не единственным, способом познания был разум.

Сквозь волшебный прибор Левенгука На поверхности капли воды Обнаружила наша наука Удивительной жизни следы.

«Сквозь волшебный прибор Левенгука. »

Мы, люди, - хозяева этого мира,

Его мудрецы и его педагоги.

Именно разум ведет к гармонии человека и мира:

И бабочки, в солнечном свете играя,

Садились на лысое темя Сократа.

«Читайте, деревья, стихи Гезиода. »

В стихотворении «Последняя любовь» появляется неожиданная для поэтики Заболоцкого оппозиция, обрамляющая его. Пограничное состояние, грань сна сталкивает знание и чувство, когда шофер, глядя на влюбленных сквозь сонные веки, видит мир запредельного, победу духовного («два странных лица, / Обращенных друг к другу навеки / И забывших себя до конца»), видит как «Два туманные легкие света / Исходили из них», но не перейдя границы сна и все-таки бодрствуя, он одновременно знает, что давно уж их песенка спета. Противоречие «знание - чувство» в этом стихотворении не разрешается, хотя финальный стих, как и цветовые детали (водитель, знающий, что «песенка спета», - «во мраке», а они, чувствующие, ярко освещены и окружены «красотой уходящего лета»), намекают на возможность победы чувства: водитель знал то, что, к счастью, не знали они. Интерпретировать этот стих можно по-разному, но «не знать - к счастью» не только принципиально новое для Заболоцкого утверждение, но и указание на второй смысловой уровень: поиски ответа на фундаментальный вопрос, что есть путь к познанию сущего - разум, в который до сих пор верил Заболоцкий, или чувство.

Поэтому так важен мотив сна, который подключает цикл и к целому пласту русской культуры, и к тютчевской формуле существования на грани как бы двойного бытия, и, возможно, к его же утверждению: в то, чего умом не понять, можно только верить.

В первом стихотворении («Чертополох») именно сон оставляет лирического героя на границе видимого и сущего, сталкивая вечное с конечным. Родственное сну визионерство во втором стихотворении («Морская прогулка») временно стирает границу между реальным и ирреальным миром. В четвертом («Последняя любовь»), взгляд сквозь сонные веки мотивирует двоемирие и возможность внеаналитического познания. Пятое, шестое и седьмое стихотворения - аргументы в пользу «разума» или «чувства». В восьмом («Можжевеловый куст») - окончательная победа сна, то есть, внеаналитического познания, позволяющая проникнуть в драматизм сущего. Чувство становится той единственной силой, которая раскрывает миры природы и человека. И если в цикле Заболоцкий действительно искал ответ на вопрос, познается мир разумом или чувством, то понятен становится переосмысленный образ из стихотворения «Читайте, деревья, сти-

хи Гезиода»: там мотыльки садились на лысое темя Сократа, здесь, в девятом стихотворении («Встреча»), где окончательно торжествует чувство, мотылек уселся на плечо любящему, для которого рациональное начало избыточно: «Моих вопросов не было еще, / Да и не нужно было их вопросов».

И, наконец, заключительное стихотворение «Старость», отсылающее к тютчевскому двустишию «Пускай скудеет в жилах кровь, / Но в сердце не скудеет нежность», закрепляет победу чувства: только любовь может противостоять жестокости жизни, только чувство есть единственный путь, ведущий к познанию.

Заболоцкий «сам, своим умом старался решить две величайшие задачи, волновавшие его, - задачу смерти и задачу любви». Поэтому заглавие его цикла апеллирует не только к тютчевскому одноименному стихотворению, но к утверждению, что только любовь есть последняя возможность познать законы жизни и преодолеть ее драматизм.

5.Творческая история романса «Очарована, околдована…»

Романс этот кто только ни пел: и группа "Санкт-Петербург, и группа «Фристайл», и Михаил Звездинский, и Александр Малинин и т.д. Долгое время считалось, что автор музыки - Михаил Звездинский. Но вот что я нашла в нескольких источниках в Интернете:
1."Во всех источниках указывается, что автор музыки Михаил Звездинский. Правда, у Заболоцкого стихотворение начинается со слов "Зацелована, заколдована. ". и состоит из пяти строф. Четвёртой строфы, на мой взгляд, лучшей из всех, почему- то нет в песне.
Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.
В процессе поиска полной версии песни обнаружила, что музыка, оказывается, питерского барда Александра Лобановского и что даже были судебные ссоры из- за этой песни (и нескольких других). Прошерстила все альбомы Лобановского, но этой песни ни в одном не обнаружила. И только недавно нашла эту песню в исполнении Лобановского. Оказывается, в годы перестройки авторство песни пытался присвоить себе Михаил Звездинский, который оказался шарлатаном. В итоге в 1990г. Лобановский обратился в ВААП с просьбой в судебном порядке подтвердить свое авторство песни "Очарована, околдована", а также еще пяти песен, присвоенных Звездинским. Суд подтвердил авторство Лобановского. Правда, немного отличающуюся от привычного исполнения, но, к моему радостному изумлению, полностью, т.е. все пять куплетов. Так что лично для меня авторство не вызывает сомнений. Для меня только остаётся вопросом, почему Звездинский, Малинин и др. исполняли её не полностью? Что они нашли крамольного в 4-ой строфе? Полностью красивый романс стал был ещё прекраснее.

С ветром в поле когда-то повенчана…

Мы часто слышим по радио эти стихи, и искаженный, потерявший одну строфу текст стихотворения Николая Заболоцкого «Признание» даже в этом случае не теряет благородно-сдержанного своего звучания, несет в себе яркую энергию мужского восхищения тайной женственности, стремление разгадать загадку женской души. Проделав эту работу, получила огромное удовольствие от общения с величайшим поэтом прошлого века, узнала интереснейшую судьбу поэта и историю написания стихотворения «Признание». Ничего подобного циклу «Последняя любовь» ещё не встречала. И теперь, когда звучит романс, «Очарована, околдована…», с гордостью отмечаю, что знаю об этом произведении всё. В заключении предлагаю послушать романс в исполнении автора музыки Александра Лобановского.

7. Использованная литература

1. Чуковский Н. Встречи с Заболоцким // Нева. 1965. № 9. С. 189.

2. Шилова К. Поэтика цикла Заболоцкого «Последняя любовь» // Из истории русской и зарубежной литературы Х1Х-ХХ веков. Кемерово, 1973.

3. Заболоцкий Н.А. Стихотворения и поэмы. М.; Л. 1965.

4. Кормилов С.Н. Творчество Н.А. Заболоцкого в литературоведении рубежа ХХ-ХХ1 вв. (К 100 летию со дня рождения поэта) // Вестник Московского университета. 2003. № 3.

5.Фоменко Игорь Владимирович. ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ» Н. ЗАБОЛОЦКОГО: СЕМАНТИКА ЗАГЛАВИЯ». Журнал: Новый филологический вестник. Год выпуска: 2007 Том: 5 Номер выпуска: 2

Темы, идеи, образы лирики Заболоцкого

31 августа 2009

Бурная атмосфера 20-х годов, разлом действительности, чудовищная амплитуда маятника Времени — и огромный поток слабой, серой, графоманской литературы — привели к появлению произведений, в которых авторы пытались запечатлеть новую действительность в адекватных формах: «Клоп» и «Баня» В. Маяковского, «Трактир» Э. Багрицкого, «Зависть» Ю. Олеши, «Чевенгур» и «Котлован» А. Платонова, «Собачье сердце» М. Булгакова, «Уважаемые граждане» М. Зощенко.

Традиционно это явление в литературе комментировалось как сатирическое осмеяние «пережитков прошлого», разоблачение мещанства. Однако это были симптомы куда более страшного знамения времени — появления жуткой, зоологи ческой натуры, представителя тех, «кто, кажется, впервые за всю историю человечества вышли из своих нор и грозят затопить все достижения мировой культуры» (К. Чуковский). Малограмотный, косноязычный герой, вышедший на авансцену событий, испытывающий неодолимую тягу к изящной словесности и плодящий уродливую, беспощадную, жалкую графоманскую литературу — таков герой А. Платонова («Родина электричества»), рассказов М. Зощенко, такого героя выбрал себе и Н. Заболоцкий.

Принципиальное отличие в изображении этого героя у Заболоцкого и его современников. Если между Асеевым, Багрицким, Тихоновым, Маяковским и их героями лежит пропасть, то Заболоцкий попытался войти в плоть и кровь своего героя и заговорить его чудовищным, ни на что не похожим языком, увидеть мир его глазами. «То, что я пишу, не пародия, — писал Заболоцкий, — это мое зрение. Больше того: это мой Петербург-Ленинград нашего поколения: Малая Невка, Обводный канал, пивные бары на Невском». «Антиэстетизм» Н. Заболоцкого 20-х годов имеет прочный фундамент в русской литературе: Козьма Прутков, Фома Опискин, капитан Лебядкин.

Традиции графоманства капитана Лебядкина особенно примечательны для воспроизведения в литературе 20-х годов. Поэт стремился запечатлеть эстетический парадокс — лирическое самовыражение субъекта, стоящего на одной ступени развития с животным миром. Так Заболоцкий выразил свое отношение к эпохе, не жалея и не презирая, не отчужденно, но отстраненно, ее же языком.

Окружающий мир был для Заболоцкого перевернутым миром — «системой девок» и «системой кошек», «цирком», миром уродцев. Здесь таится глубоко спрятанный аллюзивный намек на образ из греческой мифологии на Цирцею, обратившую спутников Одиссея в свиней. Отсутствие в «Столбцах» привычного героя оборачивается присутствием героя лебядкинского типа.

Это его глазами читатель видит окружающий мир. Замкнутый мир города, шире — цивилизации, характеризуется у Н. Заболоцкого мотивами пошлости (знаками ее становятся примус, кошки, самовар, гитара, джаз), продажности (все, что выставлено на продажу: калеки продают свое уродство за милостыню, бабы — сирены — девки — дамочки продают обманную любовь), обезличения, утраты индивидуальности:

На службу вышли Ивановы

В своих штанах и башмаках.

Круг интересов толпы уродов, калек, горбунов, кавалеров, мужей, пролетариев, Ивановых прост: «бутылочный рай», «визг гитары », Народный дом — «курятник радости» и «цирк». Духовное обнищание, отсутствие красоты и высокой культуры — значимые ориентиры мира абсурда, описываемого Н. Заболоцким. У Н. Заболоцкого мир животных и мир людей поменялись местами. Деградировавший, спившийся, перевернутый мир уродов менее человечен, чем одухотворенные и естественные животные:

Сидит извозчик, как на троне,

Из ваты сделана броня,

Борода, как на иконе,

Лежит, монетами звеня.

А бедный конь руками машет,

То вытянется, как налим,

То снова восемь ног сверкают

В его блестящем животе.

В этом стихотворении мир животных и мир людей противопоставлен по принципу динамики — апатичности. Кроме этого, «извозчика» характеризует поддельность («как на троне», «броня из ваты», «борода, как на иконе»), а «коня» — «чудесность»; «восемь ног сверкают», «блестящий живот». Противопоставление движения — отсутствие движения — усугубляется на уровне стиховой формы (рифмы и отсутствия ее). Образ извозчика сопровождается традиционным перекрестным рифмованием, а образ коня — холостым стихом.

Мир людей и мир животных антитетичны и по принципу наличия — отсутствия чувств. Примитивному, самодовольному, ограниченному человеку противостоят его жертвы — страдающие животные, предназначенные для поедания:

Сверкают саблями селедки,

Их глазки маленькие кротки,

Но вот, разрезаны ножом,

Они свиваются ужом.

Исследователи творчества Заболоцкого отмечают близость его поэзии этого периода к миру живописи — полотнам Брейгеля, старых фламандцев, Босха, Филонова, Шагала. Поэзия Заболоцкого имеет аналогии с живописью не только по зрительному восприятию удивительно наглядной образной системы, но и по продолжению традиций «кухонной темы», в которой переплелись символы гуманистической этики, натурфилософии и фольклора.

В 30-е годы, после уродливого, гротескного мира «Столбцов» Заболоцкий написал целый ряд стихотворений и поэм («Школа жуков», «Торжество земледелия», «Лодейников», «Безумный», «Волк», «Деревья», «Подводный город», «Человек в воде»), где обратился к прекрасному, чистому, разнообразному в своих проявлениях миру Природы. В основе произведений поэта 30-х годов — натурфилософская концепция мироздания как единой системы, объединяющей живые и неживые формы материи. Заболоцкому этого периода свойственен пантеизм. Его мир Природы — и животные, и растения — одухотворены.

У деревьев есть глаза и руки, лицо коня прекрасно и умно, речка «девочкой невзрачной Притаилась среди трав. То смеется, то рыдает, Ночи в землю закопав». Это не традиционная поэтическая метафора, строящаяся на уходящем в глубь веков антропоморфизме — наделении явлений окружающего мира свойствами человека или персонификации природных явлений и объектов. Здесь мы имеем дело именно с натуралистическими тенденциями отождествления бога и мира, растворения бога в природе.

Известно, что именно в эти годы Заболоцкий внимательно изучал «Диалектику природы» Ф. Энгельса, знакомился с трудами К. Э. Циолковского, которому писал о близости во многом своих размышлений его концепции. Увлекался Заболоцкий в это время и идеями Платона, Григория Сковороды, Вернадского. Однако наиболее ощутимое влияние на Заболоцкого, по его собственному признанию, оказала поэтическая личность Гете и его натурфилософия — тот круг проблем, что отразился в «Опыте о метаморфозе растений». В отношении Заболоцкого к животному миру (лицо коня, прекрасные глаза быка, толстое тело коровы) заметно влияние идей Гете о целесообразности и совершенстве животного мира («Метаморфоза животных»).

И в самой основе натурфилософии Заболоцкого — представлении о вечном взаимодействии и взаимопревращении разнообразных материальных форм в едином составе чудного тела природы — ощущается принципиальное родство с теорией эволюции Гете. Переход из одного состояния в другое, «метаморфозы», теория «прарастения» — прототипа всех растений (идея, вытекающая из представлений о некоем нерасторжимом единстве в природе) — преломляются у Заболоцкого в образе «дерева Сферы»:

Дерево Сфера царствует здесь над другими.

Дерево Сфера — это значок беспредельного дерева.

Подобные образы встречаются и в стихотворении «Искусство» («Дерево растет, напоминая естественную деревянную колонну»), и в «Венчании плодами». Но главное, концепции Природы Гете и Заболоцкого сходятся в решении проблемы «смерть — бессмертие». Гете воспринимал мир Природы и Человека как единое целое, вечно изменяющееся, неустойчивое равновесие, в котором «каждый род, один на другом и через посредство другого, если и не возникает, то поддерживается ».

Идеи Гете — рождение всего сущего из безбрежного Океана, или Хаоса, и возврата после смерти в родную стихию — были восприняты Заболоцким («И сквозь тяжелый мрак миротворения Рвалась вперед бессмертная душа Растительного мира» или «Была дева — стали щи»).

То, что теории метаморфоз, отсутствия готовых форм, постоянного движения и изменения вошли в плоть и кровь поэта, видно и по стихотворению 1953 г. «Сон». Хотя острота восприятия ежедневного «умирания» Природы, свойственная поэту в 30-е годы, к этому времени прошла, а в системе натурфилософских изменений на смену пантеизму пришла традиционная метафоризация природы, проблема «смерти-бессмертия» решается здесь поэтом в русле концепции Гете и научных утопий Циолковского.

Стремление души «стать не душой, но частью мирозданья» — итог долгих размышлений, почему «жизнь возникает после моей смерти». Поэт описывает ощущение себя «государством атомов», которые прежде в другой форме и после смерти составят другие организации. Единственное, что останется как память о его жизни, как наследие потомку — Мысль. То, что из «государства атомов» делает человека, то, что выделяет его из мира Природы. Эта же идея — бессмертия Мысли — ключ к пониманию элегии Заболоцкого «Вчера, о смерти размышляя…»:

И голос Пушкина был над водою слышен,

И птицы Хлебникова пели у воды,

И встретил камень я.

Был камень неподвижен.

И проступал в нем лик Сковороды.

Так Заболоцкий подчеркивает идею бессмертия: поэты вечны, ибо оставляют в наследство потомкам — мысль. Философское мировидение Заболоцкого, неординарность его поэзии не были поняты и оценены. Публикации поэта 1930-х годов вызвали целую волну травли в печати. Критики словно соревновались в подборе наиболее хлесткого ярлыка: «Один из наиболее реакционных поэтов» (А. Горелов), «злобное юродство и издевательство над социализмом» (А. Селивановский), «юродивый, инфантильный сказочник» (А. Тарасенков), «маска юродства» (Е. Усиевич). Такого уровня критика послужила поводом для ареста поэта 19 марта 1938 года.

После тяжелого душевного потрясения и вынужденного долгого молчания натурфилософские мотивы в поэзии Заболоцкого если и не исчезают совсем, то явно уступают место портретным («Портрет », «Поэт», «О красоте человеческих лиц»), пейзажным («Поздняя весна», «Весна в Мисхоре», «Осенние пейзажи»), портретно-психологическим зарисовкам («Неудачник», «В кино», «Старая актриса ») и стихотворениям балладного типа («Журавли», «Прохожий», «Ходоки», «Смерть врача», «Это было давно»).

С 1946 года лишь в восьми стихотворениях («Гроза», «Читайте, деревья, стихи Гезиода », «Завещание», «Когда вдали угаснет свет дневной», «Сквозь волшебный прибор Левенгука», «Прощание с друзьями», «Сон», «Противостояние Марса») наблюдаются размышления в прежнем философском русле. Несмотря на резкое сокращение, присутствие стихотворений этого направления свидетельствует о стойком интересе к проблемам взаимоотношений Человека и Природы.

Коренные изменения в поэтической системе Н. Заболоцкого после лет, проведенных в лагерях, крутой поворот в его поэтике, традиционно с воодушевлением комментируемый как «возврат к классике», свидетельствуют о катастрофическом компромиссе, к которому его вынудили общественная и литературная обстановка послевоенных лет.

Уйдя от литературной борьбы, поэт стал писать так, как «следовало», но прежняя непокорность все-таки прорывалась изредка сквозь «апухтинский» (А. Ахматова) стиль то в виде хорошо замаскированных клише лебядкинского типа («Журавли», «Лебедь в зоопарке», «Ходоки», «Неудачник»), то в отстраненных тропах («животное, полное грез» — о лебеде, звери — «приделанные к выступам нор»), то в описании буйной, непокорной растительности (можжевельник, чертополох).

Поэтическое зрение Н. Заболоцкого по сути своей осталось прежним: «Растения во всем многообразии — эта трава, эти цветы, эти деревья — могущественное царство первобытной жизни, основа всего живущего, мои братья… Разве могу я отказаться от родства с ними?».

Загадочными, парадоксальными, на первый взгляд, представляются и творчество, и сама личность Николай Алексеевича Заболоцкого — замечательного русского поэта ХХ века, самобытного художника слова, талантливого переводчика мировой поэзии. Войдя в литературу в 20-х годах в качестве представителя Общества реального искусства (Обэриу), автора авангардистских произведений и создателя так называемого «ребусного» стиха, со второй половины 40-х годов он пишет стихотворения в лучших традициях классической русской поэзии, где форма ясна и гармонична, а содержание отличается глубиной философской мысли.

На протяжении всей жизни Н. Заболоцкий пользовался авторитетом человека рассудительного и предельно рационального, в 50-е годы, в зрелом возрасте, он имел внешность чиновника средней руки, непроницаемого и высокомерного для малознакомых людей. Но созданные им произведения свидетельствуют о том, каким тонко чувствующим и отзывчивым сердцем он обладал, как умел любить и как страдал, каким требовательным был к себе и какие величайшие бури страстей и мыслей находили утешение в его способности творить прекрасное — мир поэзии.

Творчество поэта рождало споры в литературных кругах, у него было немало поклонников, но немало и недоброжелателей. Его подвергали клеветническим обвинениям и репрессиям в 30-х годах, предали в 60-х и вновь — заслуженно — вознесли в 70-х. Так что его творческий путь был тернистым и трудным. Литературное наследие Н. А. Заболоцкого сравнительно невелико. Оно включает томик стихотворений и поэм, несколько томов поэтических переводов зарубежных авторов, небольшие произведения для детей, несколько статей и заметок, а также его немного численные письма.

Однако до сих пор литературоведы дискутируют по вопросам его творческой эволюции, о ее движущих силах, о принципе ее периодизации. В настоящее время творчество Н. А. Заболоцкого по праву занимает видное место в литературе, так как ему, несмотря на трудную жизнь и неблагоприятные исторические условия для совершенствования и проявления таланта, удалось вписать новое весомое слово в русскую поэзию.

Любовь к природе, открытие ее величайшего значения для человечества стали знамением, которое Н. Заболоцкий — сознательно или невольно — воздвигнул позднее над зданием всего творчества. Н. А. Заболоцкий быстро и успешно вошел в круг литераторов и начал вершить карьеру поэта. Стихотворения молодого автора не были порождением только голой фантазии. Часы, проведенные им в родительском доме за чтением книг античного философа Платона, классических русских поэтов Г. Державина, А. Пушкина, Е. Баратынского, Ф. Тютчева и, наконец, немецкого поэта Гете, сформировали в его сознании специфические требования к создаваемым им произведениям: остроту и глубину мысли в них, эмоциональность, искренность. Однако, не желая оставаться под влиянием чужого опыта, он вел поиск собственного оригинального стиля.

Утверждению своеобразной творческой манеры «раннего» Заболоцкого служило несколько обстоятельств. Во-первых, способность поэта мыслить и воссоздавать в стихотворениях окружающий мир пространственными образами, что сближало его произведения с жанровой живописью П. Брейгеля, М. Шагала, П. Филонова, К. Малевича, творчеством которых он интересовался. Во-вторых, его желание запечатлеть действительность 20-х годов со всеми ее неприглядными сторонами, рожденными переходным периодом. Он стремился зафиксировать в образах все детали стремительной жизни, а потом в общей наглядной картине современного быта разграни чить «белое» и «черное» и ответить на философские вопросы: для чего дана человеку жизнь? в чем смысл бытия?

В-третьих, участие Заболоцкого в работе литературной авангардистской группы Обэриу, проводившей смелые словесные эксперименты с целью отыскать такую поэтическую форму, которая выражала бы в абсолюте сознание художника, его неординарное, обостренное видение мира. «Мир — без прикрас, поэзия — без украшательства» — принцип, положенный обэриутами в основе творчества. Они утверждали, что поэзии пора перестать быть облегченным, романтически-отвлеченным жанром. Она должна соответствовать жестким условиям времени. Поэтому члены Обэриу отказывались пользоваться традиционными поэтическими приемами, и это была серьезная попытка сделать новый шаг в литературе в сторону от классических канонов.

Перечисленные обстоятельства подвели Н. А. Заболоцкого к созданию «ребусной» формы стиха: стихотворений-ребусов, где в сложных словесных конструкциях, состоящих из алогичных метафор, гипербол и гротеска, зашифрованы высокие философские мысли. В 1929 году они вышли из печати в сборнике «Столбцы» и принесли Заболоцкому шумную, скандальную известность. Сборник «Столбцы» состоит из двух циклов: «Городские столбцы » и «Смешанные столбцы». Циклы различны и как бы противопоставлены один другому по тематике и по настроениям, побудившим автора к их созданию.

Каждое стихотворение «Городских столбцов» — выхваченная из городского быта картина, словно сфотографированная памятью художника в виде уродливой фантасмагории, где однообразно и бездумно живут сытые, плотоядные существа, подобные тем, каких на рубеже XV и XVI веков изображал на своих полотнах нидерландский живописец Иероним Босх. Эмоциональный взрыв, вызванный ощущением дисгармонии, хаоса, несправедливости и грубости обстановки в стране в период НЭПа, рождал взрыв-стихотворение.

Трагически-мрачные настроения, усиленные максимализмом молодости, заставили поэта наполнить стихи полуфантастическими уродами, совершающими нелепые и отвратительные действия. Это был своеобразный способ сатирического изображения мещанского быта в городе, который он отвергал и презирал. Автору был чужд и противен душный мир рынков, толкучек со спекулянтами, лавок, замкнутых квартирок, шумных равнодушных улиц с калеками и попрошайками, ставших главным местом действия в цикле. В этом мире все подлежит купле-продаже, определена даже цена человеческой жизни, но она невелика, потому что кругом властвует материальное, телесное, бездуховное:

Весы читают «Отче наш»,

Две гирьки, мирно встав на блюдце,

Определяют жизни ход…

Здесь атрофированы понятия чести, достоинства, сострадания:

И пробиваясь сквозь хрусталь,

Как сон земли благополучный,

Парит на крылышках мораль.

Персонажи стихотворений не способны к волеизъявлению, их движения бездумны, автоматизированы. Происходящее вокруг них и с ними фатально. Их жизнь не имеет духовных идеалов и обречена на бесследное исчезновение. Значительный художественный прием, использованный поэтом для выражения противоестественности происходящего, — мотив сна. Сон в «Столбцах» — инструмент для передачи трансформированной действительности, фантасмагорическая суть которой не отличается от сути сновидения. В стихотворениях «Футбол», «Болезнь», «Фигуры сна» имеют место приемы «нанизывания», «вырастания» одной детали из другой без логической мотивации, обрывочность, из которой в результате складывается сюжетная целостность.

Во сне он видит чьи-то рыла,

Тупые, плотные, как дуб.

Тут лошадь веки приоткрыла,

Квадратный выставила зуб.

Она грызет пустые склянки,

Склонившись, Библию читает…

Абсурдность ирреального сна — интерпретации возможных дневных событий — приравнивается автором к сумбуру реальной действительности, в которой он не находит ни одной целесообразной, приятной черты. Он периодически прибегает к использованию образа Сирены, античного мифологического существа, чтобы подчеркнуть зыбкость и иллюзорность изображенной жизни:

А там, где каменные стены,

И рев гудков, и шум колес,

Стоят волшебные сирены

В клубах оранжевых волос.

Н. Заболоцкий приходит к выводу, что власть большого города губительна для человека: не он контролирует город, а именно это нагромождение камня и стекла, разрушающее связи человека с природой, диктует ему свою волю, растлевая и уничтожая его. Спасение молодому поэту виделось в возвращении людей к природе, в возобновлении их нравственных связей. «Смешанные столбцы» — логическое продолжение предыдущего цикла в сборнике:

Мы тут живем умно и некрасиво.

Справляя жизнь, рождаясь от людей,

Мы забываем о деревьях.

Стихотворения второго цикла выдержаны в торжественном тоне радостного открытия. В центре внимания поэта — образ земли-родительницы, от которой веет силой, любовью, лаской. Она дарит жизнь, и она же принимает живое после смертного часа. Фантазия художника позволила Заболоцкому на время раствориться в Природе, стать деревом, травой, птицей — частью Ее в буквальном смысле, как в стихотворениях «В жилищах наших», «Искушение», «Человек в воде».

Животные, растения, стихия наделяются сознанием, «оживают », подобно тому, как «оживала» в предшествующем цикле стихия городского быта. Но если в сатирических стихах о мещанском прозябании автор в силу художественного восприятия «вселял» в предметы злой, мстительный дух, уродующий психику людей, то в произведениях о природе он признает факт существования в ней «всеобъемлющей души», то есть универсально духовного абсолюта.

Она мыслит, страдает, сомневается, но при этом остается величественной, гордой и снисходительной к невежественному, эгоистичному человеку-потребителю, как взрослая великодушная Мать. Человек не способен оценить ее, защитить и сберечь. Напротив, он унижает и разоряет ее в корыстных порывах, не думая о том, что сам является детищем и продолжением природы:

Когда б видали мы

Не эти площади, не эти стены,

А недра тепловатые земель,

Согретые весеннею листвой,

Когда б мы видели в сиянии людей

Блаженное младенчество растений, —

Мы, верно б, опустились на колени

Перед кипящею кастрюлькой овощей.

В «Смешанных столбцах» Н. Заболоцкий создал символ природы, в котором угадывается желание философского осмысления ценности жизни и ее сути. Первая книга Н. Заболоцкого «Столбцы», состоящая из двадцати двух стихотворений, заметно выделялась оригинальностью стиля даже на фоне того многообразия поэтических направлений, каким характеризуется русская литература 20-х годов. В 1929–1930 годах была написана поэма «Торжество земледелия », обращенная к проблеме взаимоотношений природы и человека.

Впервые автор заговорил о страдании как философской проблеме: человек страдает от собственного несовершенства и несет страдания природе, создавшей его. Если люди смогут победить в себе эгоизм, избавятся от корыстного, потребительского образа жизни, сплотятся между собой, то им откроется мудрость коллективного преобразования жизни, земледелия, самой природы. В поступательной научной деятельности видел поэт выход из хаоса, из жестокого преобладания сильного над слабым, людей над растениями и животными, утверждая в будущем победу разума. В 1932 году Н. Заболоцкий познакомился с космогонистическими идеями К. Э. Циолковского о монизме вселенной — единстве и взаимосвязи всех организмов и материй. В его стихотворениях, помимо ностальгических нот о величии земной природы, зазвучал голос мыслителя, заглянувшего в тайны мироздания. Однако и теперь, в решении великой научной загадки, он не отказался от пантеистического подхода.

В начале 30-х годов были написаны поэмы «Безумный волк», «Деревья», «Птицы», несохранившаяся поэма «Облака», стихотворения «Школа жуков», «Венчание плодами», «Лоджейников». В их основе лежит натурфилософская концепция о мироздании как единой системе, объединяющей живые и неживые формы материи. Согласно теории монизма вселенной, все явления в мире представляют собой различные виды движущейся материи, наделенной сознанием в большей или меньшей степени. Благодаря их вечному взаимодействию и взаимопревращению возможно существование общего здания природы. Материя, каждый элемент которой «чувствует » и «отзывается» как в высокоорганизованном существе, так и в неорганическом мире, составляет основу вселенной.

В зрелом творчестве Заболоцкого природа утрачивает статус Матери и Спасительницы и перестает обозначать контекстуально только целинные просторы земли, леса с их диким населением. Природа — это все сущее: материя, малые и большие частицы, из которых строится ткань и плоть звезд, планет, предметов и организмов, заполняющих космос. В стихотворениях 30-х годов она приобретает абстрактное значение, можно сказать, космическую суть. Одновременно поэта продолжала волновать идея избавления мира от вечного «размерного страдания» («Прогулка»), от подавления слабого сильным. Он по-прежнему утверждал возможность преобразования мироздания.

Его совершенствование поэт видел в последовательном развитии материи (от простых — к сложным), разума, присущего всем частицам. И разум же, воплощенный в большей мере в человеке, должен стать движущей силой этого развития. Природа больше не противопоставляется художником людям, не возвышается над ними, она становится соучастницей и помощницей человека-творца, сопереживает с ним трудности и успехи, дарит ему накопленную мудрость и сама обогащается новым опытом. Они равноправны, взаимосвязаны и взаимозависимы.

Этой теме посвящены стихотворения «Засуха», «Весна в лесу», «Все, что было в душе», «Вчера, о смерти размышляя». К концу 30-х годов поэт утверждается во мнении, что стихия Земли — это уменьшенная модель огромной вселенной в действии. Земная природа одновременно является и ее составной частью, и ее проявлением. Подобный размах мысли помог ему в постижении философских истин сущности жизни, рождения и смерти. Он признает смерть неотъемлемым элементом великой непрерывной в космосе жизни:

Кровь моя остынуть не успела,

Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел

Я отделил от собственного тела!

Все больше внимание художника концентрируется на образе человека. Люди — важнейший элемент вселенной, результат и вершина творчества природы. Именно в их разуме необыкновенным светом вспыхнуло присущее ей сознание. А стремление постичь мудрость мироздания, его секреты, сложные для понимания, возвышает их. В стихотворениях «Север», «Горийская симфония», «Седов», «Голубиная книга» появился образ человека-преобразователя, возвеличенного над природной стихией. За такой Алчностью Н. Заболоцкий закрепил право искоренения всего несовершенного в мире — того, что вызывает страдание. Только люди способны освободить природу от «вековечной давильни», руководствуясь в созидательной деятельности ее же мудрыми законами во имя торжества этических идеалов.

Со временем стих Н. Заболоцкого заметно упростился, стал яснее и мелодичнее. Из него ушел эксцентричный гротеск, метафора утратила парадоксальность. Однако к алогичной метафоре поэт по-прежнему питал уважение и применял ее, что придавало его произведениям особый эмоциональный тон. Поэт остался верен себе. Однажды провозглашенный принцип: «Вера и упорство. Труд и честность…» — соблюдался им до конца жизни и лежал в основе всего творчества.

В «поздней» лирике Заболоцкого имеют место черты его «ранних» произведений: например, отголоски натурфилософских представлений, элементы юмора, иронии, даже гротеска. Он не забыл о своем опыте 30-х годов и использовал его в последующей работе («Читайте, деревья, стихи Гезиода», «Завещание»; «Сквозь волшебный прибор Левенгука»; поэма «Рубрук в Монголии»). Но его творческий стиль претерпел значительные изменения после восьмилетнего молчания. Трудно однозначно определить, что послужило тому причиной. Превратности ли судьбы, заставившие поэта задуматься о внутреннем мире, духовной чистоте и красоте каждого человека и общества в целом, повлекли тематическую перемену и изменение эмоционального звучания поздних его произведений? Или томик тютчевской поэзии, ставший в заключение тоненькой ниточкой между ним и прежней радостной явью, напоминанием о нормальной жизни, заставил с особой остротой, заново прочувствовать красоту русского слова, совершенство классической строфы?

В любом случае в новых стихотворениях Н. А. Заболоцкого обнаруживается и развитие философской концепции, и стремление максимально сблизить форму стиха с классической. Период возвращения Николая Алексеевича Заболоцкого в литературу был трудным и болезненным. С одной стороны, ему хотелось выразить то многое, что накопилось в мыслях и сердце за восемь лет и искало выхода в поэтическом слове.

С другой, опасение, что его оригинальные идеи будут еще раз использованы против него. В первые годы после возращения из ссылки в счастливые минуты вдохновения он буквально выплескивал радостные эмоции в стихах, раскрывая секрет счастья творчества, вдохновения, свободного общения с природой («Гроза», «Утро», «Уступи мне, скворец, уголок»). Затем этот творческий подъем сменился спадом, продлившимся до 1952 года. Редкие стихи («Урал», «Город в степи», «В тайге», «Творцы дорог») воспроизводили действительность, увиденную Заболоцким на Дальнем Востоке и Алтае. С грустью и иронией он писал о своем двойственном положении:

Я и сам бы стараться горазд,

Да шепнула мне бабочка-странница:

«Кто бывает весною горласт,

Тот без голоса к лету останется».

В его поэзии 1940–1950-х годов появляется несвойственная ему ранее дешевая открытость, пропадает авторское отъединение от предмета разговора. В произведениях московского периода открываются его собственные стремления, впечатления, переживания, порой звучат автобиографические ноты. Философское содержание не покидает его стихотворений; наоборот, оно становится глубже и как бы «приземленнее»: художник все более удаляется от естественно — космогонических абстракций и сосредотачивает внимание на живом, земном человеке, с его бедами и радостями, обретениями и потерями, — личности, способной чувствовать, конкретно мыслить, страдать. И теперь все, что происходит в мироздании, автор передает как бы через внутреннее зрение и восприятие этого человека.

Гармония же мироздания представляется ему уже не только в освобождении от зла и насилия. Он шире взглянул на проблему: гармония природы — в законах, обуславливающих справедливость, свободу творчества, вдохновение, красоту, любовь. Торжество разума должно сопровождаться наличием человеческой души. Душа, в понимании позднего Заболоцкого, — нематериальная субстанция, совокупность знаний, опыта и стремлений, не подверженных уничтожению временем и невзгодами. Иначе художник взглянул и на проблему смысла бытия, взаимопроникновения жизни и смерти. Цель жизни не в том, чтобы в ее конце перейти из одного вида материи в другой или микрочастицами разлететься по всей вселенной, став ее строительным запасом. Смысл жизни мыслящего человека в том, чтобы однажды, перестав существовать физически, продолжить жить на земле в оставленной о себе памяти, в накопленном за многие годы опыте, в духовном наследии, тайно материализованном другими формами природного бытия, — не только путем традиционно понятого продолжения жизни бессмертного духа:

Я не умру, мой друг. Дыханием цветов

Себя я в этом мире обнаружу.

Многовековый дуб мою живую душу

Корнями обовьет, печален и суров.

В его больших листах я дам приют уму,

Я с помощью ветвей свои взлелею мысли,

Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли

И ты причастен был к сознанью моему.

В произведениях московского периода наряду с проблемой духовности человека Н. А. Заболоцкий поставил проблему человеческой красоты. Этой теме посвящены стихотворения «Некрасивая девочка», «О красоте человеческих лиц», «Портрет». Пленяет красотой и искренностью цикл «Последняя любовь», состоящий из десяти стихотворений, автобиографических в большей степени, чем остальные, когда-либо написанные Заболоцким. Количественно небольшая поэтическая подборка вместила в себя всю многоцветную гамму чувств человека, познавшего горечь утраты и радость возвращения любви. Цикл можно расценивать как своеобразную «Дневниковую» исповедь поэта, пережившего разрыв с женой («Чертополох», «Последняя любовь»), неудачную попытку создать новую семью («Признание», «Каялась ты — до гроба…») и примирение с единственно любимой на протяжении всей жизни женщиной («Встреча», «Старость»), но не терпящего прозаических однозначных обобщений.

Разные настроения автора нашли выражение в цикле. Драматизмом и горечью предчувствия потери наполнено стихотворение «Чертополох»:

И встает стена чертополоха

Между мной и радостью моей.

Тему надвигающегося неизбежного несчастья и душевной боли

продолжает «Голос в телефоне»:

Сгинул он в каком-то диком поле,

Беспощадной вьюгой занесен…

И кричит душа моя от боли,

И молчит мой черный телефон.

Но подобно тому, как прежде Заболоцкий не позволил сердцу озлобиться в невыносимых условиях репрессий и ссылок, так и теперь свойственная его натуре просветленность нашла отражение даже в печальных мотивах любовного цикла:

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,

Остывающий лепет изменчивых уст,

Легкий лепет, едва отдающий смолой,

Проколовший меня смертоносной иглой!

Богатый жизненный и литературный опыт, а также устоявшиеся взгляды философа-гуманиста побудили Н. А. Заболоцкого к созданию в 1958 году широкопанорамного исторического произведения — поэмы «Рубрук в Монголии». В основу его сюжета легла история путешествия французского монаха Рубрука в Монголию времен правления Чингисхана через целинные, чуждые цивилизации просторы Сибири:

Мне вспоминается доныне,

Как с небольшой командой слуг,

Блуждая в северной пустыне,

Въезжал в Монголию Рубрук.

Так начинается поэма. И это — серьезная авторская заявка на личную причастность к стародавним приключениям, а интонация поэмы и ее язык как бы поддерживают данное утверждение. Универсальной способности Заболоцкого ощущать себя в разных эпохах помогало не только тщательное изучение записок Рубрука, но и собственные воспоминания о кочевой жизни на Дальнем Востоке, в Казахстане и в Алтайском крае. Да и в образе могущественного Чингисхана обнаруживается сходство с идиологизированным некогда портретом «отца народов», ставшего для автора проводником из настоящего в глубь веков.

Таким образом, в творчестве «позднего» Заболоцкого прозвучала новая, актуальная во все времена тема взаимного непонимания и неприятия носителей двух различных, разъединенных культур, а, следовательно, неприятия друг другом сознаний, не имеющих точек соприкосновения, тенденции к взаимоосвоению и единству. Здесь же нашла отражение и уже знакомая по предшествующим произведениям поэта проблема существования рационального разума в отрыве от высоконравственной духовной этики. В контексте исторической поэмы она приобрела новые философские оттенки.

Разум — великая сила; но один только практичный разум без души — сила губительная и разрушительная, не способная к созиданию. Н. А. Заболоцкий умер в возрасте 55 лет, в расцвете творческих сил. Вся его нелегкая судьба неразрывно была связана с Музой, с поэзией. Муза была выразительницей его «пытливой души», она заставляла его совершенствовать творческое мастерство, и именно она позволила ему остаться после смерти в памяти и сердцах почитателей русской литературы.

Послушайте стихотворение Заболоцкого Чертополох

Темы соседних сочинений

Картинка к сочинению анализ стихотворения Чертополох

Анализ стихотворения Заболоцкого Чертополох