Анализ стихотворения Тютчева Конь

«Глубина анализа восприятия природы в лирике Тютчева»

Картинка Анализ стихотворения Тютчева Конь № 1

Восхищение прелестью природы, то в буйстве ее стихийных сил, то в ее увядании, выражается, естественно, в изображении природы, лирических «пейзажей». В этом изображении поэт опирается обычно на традиционные приемы, первоначально возникшие еще в устном народном творчестве. Но эти приемы Тютчев применяет вполне оригинально, у него они лишены стилизации под народную поэзию.

Таков прежде всего прием олицетворения явлений природы. Олицетворения у Тютчева вытекают из особенностей идейного содержания его поэзии. Они выражают его идеалистическое мировосприятие, его искреннее и глубокое убеждение в том, что в природе есть «душа» и что ее видимый прекрасный облик, ее «гармония», ее стихийные движения - все это проявления ее «души». Иначе говоря, олицетворения не только средство выражения мысли, но и принцип образного мышления поэта.

Таково, например, стихотворение «Летний вечер». Заключая в себе картину наступления вечера, оно заканчивается развернутым образом-олицетворением:

Загрузка...

* И сладкий трепет, как струя,
* По жилам пробежал природы,
* Как бы горячих ног ее
* Коснулись ключевые воды

Таково же, в еще большей мере, стихотворение «Конь морской», в котором стремительность движения морской волны, изображенной в ярких, впечатляющих деталях, олицетворяется отождествлением ее с живым существом - конем. Таково же стихотворение «Весенние воды», чьи образы всецело построены на олицетворениях, и т. п. Такое же значение получает в лирике Тютчева и традиционный прием образного параллелизма. Все поэтическое мировосприятие поэта основано на сопоставлении жизни природы и жизни человека. Но если в своих философских раздумьях поэт противопоставляет вечную природу и бренную человеческую жизнь, то в своем психологическом восприятии он находит между ними много общего. Поэтому многие стихотворения Тютчева начинаются образами пейзажа, а заканчиваются размышлением или сентенцией, относящейся к судьбе или душевной жизни человека.

Таково, например, стихотворение, изображающее, радугу («Как неожиданно и ярко. »). «Воздушная арка», возникшая «на влажной неба синеве», восхищает поэта. Но он знает, что это - «минутное торжество» красоты природы; подобное мимолетному счастью человека. И он заканчивает стихотворение так:

* Смотри - оно уж побледнело,
* Еще минута, две - и что ж?
* Ушло, как то уйдет всецело,
* Чем ты и дышишь и живешь

Таково же стихотворение «Осенний вечер», в котором «кроткая улыбка увяданья» природы отождествляется поэтом со «стыдливостью страданья» человека.


В некоторых лирических пьесах Тютчева, образный параллелизм применяется как основной принцип композиции и все стихотворение строится на сопоставлении явлений внешнего мира с особенностями переживаний, мыслей, судьбы людей. Таковы, например, «Фонтан», «Смотри, как на речном просторе…», «Волна и дума», «Как дымный столп светлеет в вышине. » и другие. С особенной лирической проникновенностью образный параллелизм проведен поэтом в стихотворении «Последняя любовь».

Иногда эмоциональное отождествление жизни природы с человеческой жизнью не выражается в стихотворении непосредственно п открыто, но лишь подсказывается изображением природы, основанным на ее олицетворении. Тогда образ природы приобретает наряду со своим прямым значением также и значение иносказательное - становится символом человеческой жизни. Символическое значение имеют, например, стихотворения «Листья», «Не остывшая от зною…», «Зима недаром злится…», «Ты, волна моя морская…», «Чародейкою Зимою…» и другие.

Развернутые образы-олицетворения создаются поэтом, как это всегда бывает, из словесных олицетворяющих метафор. Метафоричность словесного мышления вообще - характерная черта поэзии Тютчева, вытекающая из ее идейного содержания. Олицетворяющая метафора для него - основной прием построения лирического образа. Например: «Лазурь небесная смеется…», «Лениво дышит полдень мглистый…», «Поют деревья, блещут воды…».

Большое значение в построении образов олицетворенной природы получают у Тютчева, в частности, метафорические эпитеты. Они с особенной силой выражают романтическое мировосприятие поэта.

* Вдруг на дубраву набежит,
* И вся дубрава задрожит
* Широколиственно и шумно!
* Усыпительно-безмолвны,
* Как блестят в тиши ночной
* Золотистые их волны,
* Убеленные лупой» и т. п.

В других стихотворениях Тютчева - их гораздо меньше явления природы изображаются не в прямом или скрытом (символическом) параллелизме с явлениями человеческой жизни, но непосредственно возбуждают переживания поэта и его раздумья о них. Такие стихотворения, несмотря на наличие в некоторых из них развернутых образов природы, в жанровом отношении скорее являются «медитациями». Основное значение в них приобретает изображение процессов душевной жизни. В них поэт выступает мастером своеобразного лирического «психологизма».

Психологические состояния человека вообще очень разнообразны. Но Тютчева интересуют только те, что связаны с его «философическим» миропониманием. Это состояния, отрешенные от социальности и связанные лишь с проблемой взаимоотношения человека и мироздания. Это переживания тоски личного бытия, стремления слиться с окружающей жизнью или же переживания страха перед темными «безднами» небытия, открывающимися ночью, и т. п.

Но в своих идеалистических представлениях поэт уже освободился от тех наивных образов традиционной религии, которые были характерны для многих произведений Жуковского. Тютчев не говорит о «боге», «дьяволе», «ангелах», «рае» и т. п. Он выражает свою мысль в более общей и утонченной форме, говорит о чем-то «бессмертном», о «нездешнем свете», о «небе» и т. п. Имя божества поэт употребляет в большинстве случаев во множественном числе, как бы придавая ему языческий смысл. И само упоминание о «богах» становится в стихах Тютчева не выражением религиозных чувств, а скорее поэтическим символом, возвышающим мысль.

Н.Я. БЕРКОВСКИЙ

Из статьи «Ф.И. Тютчев»

Картинка Анализ стихотворения Тютчева Конь № 2
Ф.И. Тютчев. 1862 г.

Тютчев сложился как поэт к концу 20-х – началу 30-х годов XIX века. К этому времени он стал человеком, для которого Европа была привычна. Тогдашний день Европы был пережит им с необыкновенной интенсивностью. Несомненны его духовные связи с европейской мыслью и с литературой той поры. Но Тютчев никому не подражал, ни для кого из авторов не сочинял подсобных иллюстраций. У него собственное отношение к предмету, который породил западных поэтов и философских писателей, к реальному бытию европейских народов. Он испытал на самом себе Европу того периода, недавно вышедшую из Французской революции и созидающую новый, буржуазный порядок. Порядок этот теснила Реставрация, но и сам он теснил ее. Предмет тогдашней европейской мысли и поэзии был также и предметом Тютчева, находился у него в духовном обладании. Поэтому никто из европейских писателей не мог воздействовать на Тютчева деспотически. Писатели эти – пособники, советчики при Тютчеве, до конца самостоятельном. Тютчев пришел из отсталой страны, но это не препятствовало ему ценить и понимать прогресс, который совершался на Западе, который указывал ему, каков будет завтрашний день России. Европейский опыт был наполовину чужим, наполовину своим. Ход истории внушал, что новая цивилизация уже становится для России той же актуальностью, что и для Запада. Тютчев и в 20-х, и в 30-х, и в 40-х годах занят темой столь же западной, сколько и национально-русской. Тютчева беспокоило то в Европе, что надвигалось и на Россию; во многих своих стихах он как поэт лирический предвосхитил большие темы, общественные и личные кризисы, о которых через четверть века, не ранее того, поведал миру русский психологический роман Достоевского и Л.Толстого.

Но Тютчев в русской поэзии, в русской литературе не только предвосхищал, он также и наследовал многое. Связи его с русской поэтической традицией часто заходят далеко в глубь времени – он связан с Державиным как поэт возвышенного стиля, отдавшийся большим философским темам. При этом происходит характерная перемена. Возвышенное у Державина и у его современников – по преимуществу официально возвышенное, получившее свои санкции от церкви и государства. Тютчев по собственному почину устанавливает, что именно несет на себе печать возвышенного, и возвышенными у него оказываются существенное содержание жизни, ее общий пафос, ее главные коллизии, а не те принципы официальной веры, которыми воодушевлялись старые одические поэты. Русская высокая поэзия XVIII века по-своему была поэзией философской, и в этом отношении Тютчев продолжает ее, с той немаловажной разницей, что его философская мысль – вольная, подсказанная непосредственно самим предметом, тогда как прежние поэты подчинялись положениям и истинам, заранее предписанным и общеизвестным. Только в своей политической поэзии Тютчев зачастую возвращался к официальным догмам, и именно это наносило вред ей.

<Мир только приобрел определенность>

Когда мы утверждаем, что перед Тютчевым созидался новый социальный мир – мир буржуазии с ее цивилизацией, с ее формами сознания, с ее эстетикой и нравственностью, – то нужна оговорка. Вернее было бы сказать, что этот новый социальный и культурный мир для Тютчева и для современников его сперва был безымянным и только медленно приобретал имя, определенность. Не столь важно, как они его называли сами. Важно, что имя пришло не сразу, оставляя простор ожиданиям, обещаниям, надеждам. Казалось, что на месте учреждений старого режима возник мир, неслыханно прекрасный и свободный. Проходили годы и десятилетия, прежде чем стало ясным, насколько не случайны границы, в которые заключило себя новосозданное общество, границы, узость которых ощущалась уже вначале.

Тютчев видел вещи двояко, и в этом был дар его времени, – он видел их во всей широте их возможностей, со всеми задатками, вложенными в них, и он видел их со стороны складывавшихся итогов. Перед ним расстилалась романтическая, становящаяся Европа, и он знал также Европу ставшую, отбросившую романтизм, указавшую всякому явлению его место и время – «от сих и до сих». Сразу скажем, в чем состояла главнейшая духовная коллизия Тютчева: в вечном ропоте «возможного» против «действительного», в вечных столкновениях между стихией жизни как таковой и формами, которые были указаны ей на ближайший день историей.

<. > Если современный мир уже отчасти построен заново, то Тютчев отнюдь не считает, что он построен должным образом. По Тютчеву, мир, окружающий его современников, едва им знаком, едва освоен ими, по содержанию своему он превышает их практические и духовные запросы. Мир глубок, таинствен. Тютчев пишет о «двойной бездне» – о бездонном небе, отраженном в море, тоже бездонном, о бесконечности вверху и бесконечности внизу.

<. > «Природа», «стихия», «хаос» на одной стороне, цивилизация, космос на другой – это едва ли не важнейшие из тех полярностей, с которыми имеет дело Тютчев в своей поэзии. Образ и идею «хаоса» он берет через Шеллинга из античной мифологии и философии. Хаос соотносителен космосу – упорядоченному, благоустроенному миру. Хаос – условие, предпосылка, живой материал для космоса. Понятие космоса, в античном смысле его, не встречается в поэзии Тютчева. Оно присутствует в ней отрицательным образом – как нечто, противостоящее понятию «хаос», как его «близнец», которому оно и соответствует, и не соответствует.

<Вещи были плавкими и многосложными>

Современник эпохи, в которой все созидалось наново – и техника, и быт, и человек, и отношения людей, – Тютчев усвоил себе особый взгляд на вещи: они для него были плавкими, видоизменяемость входила в главный принцип их. Тютчев делит их, различает в них элементы: вещи, недавно казавшиеся простыми, под рукой Тютчева проявляют свою многосложность. Но Тютчев различает, делит, с тем чтобы снова и самым неожиданным образом сблизить разделенное. Он исходит из предположения, что все существующее обладает единством, что всюду скрывается однородность. Можно думать, он ради того и разбирает оттенки явлений, противополагает одно явление другому, чтобы глубже проникнуть в единую природу, в которой все они содержатся. Поэзия классицизма поступала по-иному. Для нее мир был строго расписан по логическим отделам и подотделам, исключающим всякое взаимное смешение. Следы этого мы находим еще у Пушкина. В его элегии «Погасло дневное светило. » (1820) повторяется строка: «Волнуйся подо мной, угрюмый океан. ». Волны океана суть у Пушкина не что иное, как именно волны океана, волны материальные, природе материальных вещей принадлежащие. В элегии велик соблазн объединить в одно волнение души с морским волнением, но все же Пушкин не позволяет двум категориям сплыться так, чтобы граница между ними утерялась. Мы читаем в элегии: «С волненьем и тоской туда стремлюся я. ». У этого «волненья» опасная близость к словам рефрена «Волнуйся подо мной. » и тем не менее здесь и там – разные слова: мостов метафор и сравнений Пушкин между ними не перебрасывает. У Пушкина дается отдаленный намек на возможное отождествление двух понятий, двух слов, двух образов, относящихся к внешней жизни и к внутренней жизни, на самом же деле отождествления не происходит. Совсем по-другому идут стихи у Тютчева: «Дума за думой, волна за волной – / Два проявленья стихии одной. ». Уподобление волны морской человеку, его душе – одно из наиболее привычных в поэзии Тютчева. Для Тютчева нет больше заветных старых границ между одними категориями жизни и другими.

<Беспредельная свобода поэтического языка>

В отношении поэтического языка и образности Тютчев беспредельно свободен. Он заимствовал из своей эпохи дух ниспровержения. У Тютчева-поэта отсутствуют какие-либо незыблемые принципы иерархии вещей и понятий: низкое может сочетаться с высоким, они могут меняться местами, они могут бесконечно переоцениваться. Поэтический язык Тютчева – это бесконечный обмен образа на образ, неограниченная возможность подстановок и превращений. В стихотворении «Конь морской» взят образ натурального коня, того самого, которого содержат в конюшне, со всеми словами натурального значения, относящегося к нему. На элементарные образы и слова набегают, набрасываются совсем иные, более высокого поэтического ранга, слова о морской волне. И те, и эти проникают друг в друга, одни становятся на место других, во второй половине стихотворения вплоть до последней, заключительной строки мы всё читаем о коне, а косвенно здесь описана волна морская, и только последняя строка внезапно обнаруживает ее. В «Коне морском» дается цепь сравнений.

КОНЬ МОРСКОЙ

О рьяный конь, о конь морской,
С бледно-зеленой гривой,
То смирный, ласково-ручной,
То бешено-игривый!

Ты буйным вихрем вскормлен был
В широком божьем поле;
Тебя он прядать научил,
Играть, скакать по воле!

Люблю тебя, когда стремглав,
В своей надменной силе,
Густую гриву растрепав
И весь в пару и мыле,

К брегам направив бурный бег,
С веселым ржаньем мчишься,
Копыта кинешь в звонкий брег
И – в брызги разлетишься.

Еще не все исчерпано сравнением коня и волны морской. В стихотворении подразумевается третья, самая высокая сила – душа и личность человеческая. Они подобны волне, и они же трагически отличны от нее. Изменчивые, как волны, нестойкие в том или ином образе, полученном ими, они не столь весело и беззаботно прощаются с этим своим образом, как делают это морские волны – морские кони.

Тютчев не ведает предрассудков в своем поэтическом словаре, он сближает слова самых разных лексических разрядов, метафора у него объединяет слова и понятия, на многие и многие версты удаленные друг от друга. Царство языка у него проходимо все насквозь, во всех направлениях, как проходим у него, без застав, весь реальный мир. Время Тютчева – время отмены в Европе старых привилегий и преимуществ, время возвращения к первоначальному равенству, на основе которого, как предполагалось, должны были по-новому возникнуть различия как в среде вещей, так и в среде людей. Всеобщая плавкость, всеобщее возвращение к первостихии, к «хаосу», к «природе», из которых заново вырабатываются космос и культура, – вот что лежит в последней глубине тютчевских представлений о мире и тютчевского языка.

<Предметы ежедневно рождаются заново>

Мир для Тютчева никогда и ни в чем не имеет окончательных очертаний. Все предметы, все законченные образы ежедневно рождаются заново, должны ежедневно подтверждать себя. Тютчев в стихотворении «Альпы» описывает, как рождается в Альпах утро: после тяжкого распада, происходившего ночью, опять складывается светлый, блистающий альпийский пейзаж. То же понимание природы в «Утре в горах» – за радостным обликом ее стоит предварительная трудная работа: были палаты, они стали руинами, и из руин возводятся опять палаты. Замечательно стихотворение более зрелой поры «Вчера в мечтах обвороженных. », описывающее, как возникает утро в опочивальне красавицы. Все вещественное, отчетливо зримое представлено здесь полурасплавленным, как бы подсмотрена тайна, что делается с вещами, когда человек не пользуется ими, в тихий утренний час. Ковры – «темно брезжущие», как называет их Тютчев. Ковры превращены в переливы теней и красок. Женщина, ее постель, предметы вокруг изображаются, как если бы это был материал для костра, который вот-вот возгорится. Солнце вошло в окна, и солнечный свет поджигает одеяло, бежит навстречу красавице. В четырех последних строфах описаны солнце, его утренние похождения, и солнце ни разу не названо, нет существительного, есть только местоимение «оно», есть множество очень цветных, живописных прилагательных, даны и глаголы, но не менее живописные. Тютчев лишает солнце предметной формы, все оно – потоки света, змеящаяся сила, обособленная от своей субстанции, явление прелестное, обольстительное и неопределимое: «Дымно-легко, мглисто-лилейно / Вдруг что-то порхнуло в окно».

Вчера, в мечтах обвороженных,
С последним месяца лучом
На веждах, томно-озаренных,
Ты поздним позабылась сном.

Утихло вкруг тебя молчанье,
И тень нахмурилась темней,
И груди ровное дыханье
Струилось в воздухе слышней.

Но сквозь воздушный завес окон
Недолго лился мрак ночной,
И твой, взвеваясь, сонный локон
Играл с незримою мечтой.

Вот тихоструйно, тиховейно,
Как ветерком занесено,
Дымно-легко, мглисто-лилейно
Вдруг что-то порхнуло в окно.

Вот невидимкой пробежало
По темно-брезжущим коврам,
Вот, ухватясь за одеяло,
Взбираться стало по краям, –

Вот, словно змейка извиваясь,
Оно на ложе взобралось,
Вот, словно лента развеваясь,
Меж пологами развилось.

Вдруг животрепетным сияньем
Коснувшись персей молодых,
Румяным, громким восклицаньем
Раскрыло шелк ресниц твоих!

По Тютчеву, владеть каким-то явлением – это знать его не только в готовом виде, но и в черновом, недосозданном. Утро нужно знать с самого его рождения, человека – в те минуты, когда открывается подпочва его личности, когда все острое и характерное в нем ослабевает. Это не значит, что Тютчев черновое состояние ставит выше белового, дохарактерное – выше характерного. Он хочет знать, какие еще возможности содержатся в человеке, чем и как он способен обновлять себя. Очевидно, в этом смысл стихотворения «Тени сизые смесились. », в котором как бы воспроизводится генезис личной души, начиная от первозданного безразличия, где личное еще не отделилось от безличного, сознательное – от материального: «Всё во мне, и я во всем. ». Здесь допустима некоторая аналогия с Шеллингом, считавшим, что воспроизводить историю вещей, их генезис – это и значит познавать их по существу.

Фридрих Вильгельм Шеллинг (1775–1854) – великий немецкий философ, творчество которого имело большое значение для Тютчева. См. ниже раздел «Мир приобщен к сознанию».

В стихотворении «Тени сизые смесились. » человек как бы нырнул в собственную предысторию, которая, однако, шире того, что он сделал из нее в своей сознательной жизни. Здесь слышны и тоска расставанья с самим собой, и восторг каких-то новых его приобретений, возможных для человеческой личности, познавшей свои богатства, так и оставшиеся без движения. Лев Толстой плакал, читая эти стихи, повествовавшие о том, как человеческая личность предает себя гибели ради собственного возрождения, наступающего вслед за гибелью.

<Условность границ между явлениями>

До конца поэтического пути сохранилось у Тютчева чувство первородного целого – того единства, из которого все родилось, а также чувство условности всяких границ между явлениями, понятиями, словами. Метафора у Тютчева готова развернуть свои силы в любом направлении, не боясь, что ей станут сопротивляться. Сопоставления у Тютчева возникают вопреки всем мыслимым преградам. В начале 1871 года Тютчев сочинил четверостишие, необыкновенное по своей поэтической смелости:

Впросонках слышу я – и не могу
Вообразить такое сочетанье,
А слышу свист полозьев на снегу
И ласточки весенней щебетанье.

В поздних этих стихах в предельном виде выражен принцип тютчевского стиля – непризнание категорий как абсолютной силы, отделяющей вещь от вещи. У Тютчева падают преграды времен года, он пренебрегает здесь порядком времени вообще. В этих стихах нет метафор, нет и сопоставлений – простейшим образом следуют и названы друг за другом явления, которым природа никак не дозволяет находиться вместе. Через весь мир идет сквозная перспектива, все прозрачно, все проницаемо, весь мир отлично виден из конца в конец.

<Поэт-импровизатор>

По облику своему Тютчев – поэт-импровизатор. Он высоко оценивал в человеке игру естественных, непроизвольных сил. Сам Тютчев в своей поэзии как художник, как мастер опирается на этот элемент «природы» в собственной душе – на стихию импровизации. Тютчев следует собственным наитиям, возлагает надежды на прихоть чувства и мысли – они сами должны вывести его на верный путь. В поэтическом изложении он делает крутые повороты и прыжки, узаконивает внезапные свои находки – будет ли это слово, будет ли это поэтическая идея, – твердо верит в правоту своих догадок, не ища доказательств для них.

Бродить без дела и без цели
И ненароком, на лету,
Набресть на свежий дух синели
Или на светлую мечту.

В этих стихах – импровизаторская программа Тютчева. Он отдается впечатлениям жизни, идет за ними, благодарный тому, что они подскажут, что внушат. Как подлинный импровизатор он сочиняет по мгновенно пришедшему поводу, без подготовки и безошибочно верно. Впечатление импровизации, несомненно, придает особую действенность стихам Тютчева. Романтическая эпоха, к которой принадлежал Тютчев, чтила импровизаторов, их считали художниками высочайшего разряда, черпающими из первоисточников жизни и поэзии. Не требовали, конечно, чтобы поэт был импровизатором на самом деле, дающим перед публикой сеансы, как приезжий итальянец, описанный в повести Пушкина. Но от поэтического стиля ждали импровизаторского натиска, неожиданности и стремительности.

<Мир приобщен к сознанию>

Тютчев часто и упорно объявлял себя пантеистом. Стихотворение «Не то, что мните вы, природа. » – красноречивая декларация пантеизма, притом весьма приближенного к философии Шеллинга <. >, ранней его «философии тождества».

Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик –
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.

Вы зрите лист и цвет на древе:
Иль их садовник приклеил?
Иль зреет плод в родимом чреве
Игрою внешних, чуждых сил.

Они не видят и не слышат,
Живут в сем мире, как впотьмах,
Для них и солнцы, знать, не дышат,
И жизни нет в морских волнах.

Лучи к ним в душу не сходили,
Весна в груди их не цвела,
При них леса не говорили,
И ночь в звездах нема была!

И языками неземными,
Волнуя реки и леса,
В ночи не совещалась с ними
В беседе дружеской гроза!

Не их вина: пойми, коль может,
Органа жизнь глухонемой!
Увы, души в нем не встревожит
И голос матери самой.

<. > Пантеизм устранил религию из ближайшего бытового окружения человека. Под влиянием пантеизма домашние и церковные алтари опустели. Пантеизм отселил религию в глубь природы. Верховное божество прежних религий получило новое имя и осмысление: у Шеллинга это – Абсолют, «Мировая душа», вечная духовная сущность материальной природы, тождественная с нею.

Пантеистическая лирика Гете, Байрона, Тютчева следовала своему особому, живому импульсу, была подсказана средой, исторической минутой, обладала чисто светским, психологически реальным содержанием, к которому догматика пантеизма присоединялась только дополнительно. Поэты, художники ощущали огромную жизненную силу, накопленную в них самих, в современниках, и сила эта требовала распространения. По главному импульсу своему лирика Тютчева – страстный порыв человеческой души и человеческого сознания к экспансии, к бесконечному освоению ими внешнего мира. Поэт богат, время его обогатило, и настолько, что собственного бытия ему хватает на других, на все вещи, какие есть в мире. Лирика Тютчева твердит нам о «тождестве» человека и коршуна, который кружит в воздухе, человека и нагорного ручья, человека и бедной ивы, нагнувшейся над водой. В лирике Тютчева весь мир приобщен к сознанию и воле. Отсюда не следует, что «философия тождества» таким образом доказана. На деле доказано совсем иное: вся суть в человеке, находящемся в центре этой поэзии, в интенсивности его внутренней жизни. Щедростью человека, щедростью эпохи, душевно одарившей его, держатся все предметы, описанные в этих стихотворениях, – ивы, камни, ручьи, коршуны, морские волны. Тютчев обладал правом на внутреннюю гиперболу: напряжение души, «энтузиазм» были столь велики, что позволено было возводить их в еще и еще дальнейшие степени. В поэзии Тютчева внутренняя сила жизни далеко отодвигала положенную ей границу, отождествляя себя с предметами предметного мира. Она выражала так свою безбрежность, масштабы своей власти над миром. Эта сила готова была на приступ, если перед ней находились предметы, по сути своей недоступные для нее. Сфера ее распространения – «от земли до крайних звезд», как говорится у Тютчева.

Пояснение. Слова «От земли до крайних звезд» – из 4-й строфы стихотворения «Певучесть есть в морских волнах. ». В большинстве современных изданий Тютчева эта строфа в текст стихотворения не включается.

<Жизнь и идеал жизни>

Над виноградными холмами
Плывут златые облака.
Внизу зелеными волнами
Шумит померкшая река.
Взор постепенно из долины,
Подъемлясь, всходит к высотам
И видит на краю вершины
Круглообразный светлый храм.

Там, в горнем, неземном жилище,
Где смертной жизни места нет,
И легче, и пустынно-чище
Струя воздушная течет.
Туда взлетая, звук немеет,
Лишь жизнь природы там слышна,
И нечто праздничное веет,
Как дней воскресных тишина.

Как представлял себе Тютчев развитие современного мира в идеальном его образце, можно судить, например, по стихотворению «Над виноградными холмами. ». Стихотворение это описательное, замедленное и торжественное. Описано движение, очень плавное, уступ за уступом, от низших областей пейзажа к высшим. Сперва говорится о виноградных холмах, о реке, о горах, которые надо всем нависли, и кончается все «круглообразным светлым храмом», поставленным на краю вершины. Пейзаж с виноградниками – это еще природа, но переходящая в цивилизацию, это бывший хаос с уже приобретенными чертами культуры и разума. Круглообразный храм – цивилизация, искусство в их чистоте, в освобожденном их виде. Движение завершается храмом – доведено до тех пределов, в которых усматривает свои последние высоты пантеизм. Четыре вступительные строки стихотворения движутся строго параллельно, поэтический синтаксис внутренне соразмерен, эпитеты находятся в центре строк, понятия, к которым эпитеты тяготеют, – на краях, в рифмах. Неспешным движением природа переходит в цивилизацию, в творение рук человеческих, зато переходит – вся. Развитие совершается как бы освобожденное от суетности времени. В последней строке у Тютчева создается атмосфера некоторой блаженной пустоты – идеал жизни выступает за пределы самой жизни, не допуская вблизи себя ничего способного внести смуту или огрубить его.

<Бездушна ли природа?>

<. > В 1833 году Тютчев написал стихотворение:

С горы скатившись, камень лег в долине. –
Как он упал? никто не знает ныне –
Свалился ль он с вершины сам собой,
Или низвергнут мыслящей рукой?
Столетье за столетьем пронеслося:
Никто еще не разрешил вопроса.

В 1857 году Тютчев снова воспроизвел это стихотворение – в альбоме Н.В. Гербеля, с вариацией в 4-й строке. Вместо стиха «Или низвергнут мыслящей рукой?» написан был стих «Иль был низринут волею чужой? ». Тютчев существенно исправил текст, хотя и с запозданием почти на двадцать лет. В первой редакции тема двоится и теряет ясность: «мыслящая рука» – эпитет сбивает с верного следа. Ведь философский вопрос не в том, мыслящая ли рука толкнула камень или же не мыслящая. Сюжет и проблема этого стихотворения не в руке, но в камне, в том, какова его судьба, каков способ его существования. В альбоме Гербеля появился наконец настоящий эпитет, соответствующий теме: сказано о «воле чужой», а это и было важно – к камню приложили внешнюю, чужую силу. Спор идет именно по этому поводу: каковы отношения камня ко всей природе в целом, как связаны в природе все ее элементы – внешней связью или внутренней?

Стихотворение Тютчева и в том, и в другом своем виде перекликается с известным высказыванием Спинозы в письме к Г.Г. Шуллеру: обладай летящий камень сознанием, он вообразил бы, что летит по собственному хотению. В позднейшей редакции стихотворение Тютчева отчетливее выражает мысль Спинозы.

Бенедикт (Барух) Спиноза (1632–1677) – великий нидерландский философ, один из основоположников пантеизма.

По Спинозе, природа неорганична, она – механизм сил, соединенных друг с другом внешней причинностью. <. > Перед Тютчевым снова «философия камня», внешних сил, соотнесенных друг с другом по законам механики и геометрии. В стихотворении своем 1836 года Тютчев писал, гневаясь на несогласных с ним:

Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик.

А здесь он сам уверяет: природа – слепок, природа – бездушный лик, жизнь и сознание – случайный придаток к ней.

<. > Колебания Тютчева зависели от того, чью точку зрения он принимал – мира возможностей и желаний или же мира наличного и действительного. То и дело Тютчев переходил от мечтаний, «чудесных вымыслов», к фактам, и ему видна была тогда на большую глубину зловещая суть европейской жизни.

<Замкнутость души>

Тютчев по-своему и очень напряженно переживал противоречия современного мира. Ему свойственно было и романтическое чувство бесконечности резервов жизни, ее внутренних возможностей, и другое чувство, тоже романтическое, – относительности, стесненности всякой жизненной формы. Что бы ни представало перед Тютчевым, он всегда подозревал великие несоответствия между явным и тайным, наличным и скрывающимся, идущим в жизнь и уже пришедшим в нее. Повседневная практика обнаруживала, что современный мир находится в распоряжении воинствующего индивидуума и его «злой жизни», как названа она в тютчевских стихах. Повсюду сказываются последствия и отголоски этой «злой жизни», столько же губительной, сколько и всепроникающей.

<. >Человеческая личность, получившая свою свободу, тем не менее лишена главного: ей не дано изжить себя, она полна избыточной жизни, для которой нет выхода. Человек раскрывается с помощью других и через других. Если у него нет путей к этим другим, то он остается нем и бесплоден. Знаменитое «Silentium!» вовсе не есть диктат индивидуализма, как иногда толковали это стихотворение. Здесь оборонительный смысл преобладает над наступательным. Более того, стихотворение это – жалоба по поводу той замкнутости, безвыходности, в которой пребывает душа наша.

<. > По Тютчеву, мысль, духовная деятельность человека не менее стеснена, чем жизнь его эмоций. Замечательно стихотворение «Фонтан». Тютчев нашел зрительный образ, превосходно уясняющий внутренние отношения. Струя фонтана выбрасывается с необыкновенным напором, с вдохновением. Казалось бы, струя предоставлена самой себе, собственной энергии, для которой невозможна граница извне. Тем не менее граница налицо, заранее установлено, до какой черты поднимется струя, высота ее – «заветная», определил ее строитель фонтана. Каждый раз, когда высота достигнута, струя не собственной волей ниспадает на землю. Такова же предначертанность человеческой мысли. И ей предуказано, без собственного ее ведома, где и в чем ее предел. Мысль мнит себя свободной, безотчетной, а осуществляется она через формы, ей чуждые и роковые для нее. Мысль – явление живое, первородное. Тем не менее над нею властвуют механизм, сделанность, неподвижность.

«Фонтан» держится на поэтическом сравнении – прием, обычный у Тютчева. Он охотно сводил целое лирическое стихотворение к параллельному развитию двух тем, к скрещиванию их. Сравнение у Тютчева

Смотри, как облаком живым
Фонтан сияющий клубится;
Как пламенеет, как дробится
Его на солнце влажный дым.
Лучом поднявшись к небу, он
Коснулся высоты заветной –
И снова пылью огнецветной
Ниспасть на землю осужден.

О смертной мысли водомет,
О водомет неистощимый!
Какой закон непостижимый
Тебя стремит, тебя мятет?
Как жадно к небу рвешься ты.
Но длань незримо-роковая,
Твой луч упорный преломляя,
Свергает в брызгах с высоты.

плодотворно – оно добавляет нечто новое к нашему пониманию вещей. Мысль Тютчев сравнивает с водометом. Следовательно, наша мысль нечто большее, чем мысль только, в ней содержится стихия, в ней участвует весь человек. В первой строфе Тютчев применяет слово фонтан – слово чужеземное, технологическое. Во второй только строфе появляется слово водомет – слово свое, национальное, живописующее и характерное. Перед нами два словесных варианта того же образа: в одном варианте человеческая мысль – мертвая форма, в другом – непосредственная жизнь, движимая изнутри.

Стихотворение «Фонтан» – тютчевская, русская разработка темы «Фауста», точнее, романтических мотивов, свойственных этому в общих своих итогах ничуть не романтическому произведению. <. > По-особому вошла фаустовская тема и в стихотворение «Что ты клонишь над водами. ». Скромная ива, героиня этого стихотворения, близка к фольклорным образам, что у Тютчева в редкость. Струя бежит и плещет, а иве не достать до струи. Не сама ива клонится, как хочет, а у нее наклон, который ей придали. Ива здесь олицетворяет человека и его духовную судьбу. Вода бежит мимо, иве не позволено коснуться ее своими устами. Стихия жизни находится подле, и ни человеку, ни иве не дано соединиться с нею в одно. Связь человеческой личности с природой, с непосредственной жизнью не прямая, но кружная – именно это и открывается с простейшей наглядностью в маленьком стихотворении Тютчева.

Ф.И. Тютчев. 1838 г.

<Хаос, которому не дано стать космосом>

Тютчев дает обобщенный образ духовным силам, скрытым в отдельном человеческом существе, осужденном на молчание («Silentium!»). Он пишет стихотворение о ночном гуле над городом. Речь идет не о думах одиночек, речь идет о человеческих множествах. Думы человеческой толпы освобождаются во сне: от них, от этих дум, стоит ночной гул. Весь город бредит жизнью, которая днем владела им и не была истрачена, – в ночные часы, в снах она уходит от людей («Как сладко дремлет сад темно-зеленый. »).

Тут шире обычного обнаруживает себя главенствующая тема Тютчева – возможностей жизни, не поглощенных ее действительностью. Вокруг современного индивидуума – возможности жизни цельной, широкой, богато общительной, а он все это рвет и рушит. Старый мир завещал ему хаос, из которого он должен бы построить собственный космос; как одиночка он сам носитель хаоса, он узаконивает хаос, расширяет его область.

В изображении Тютчева вся эта праматерия, весь этот хаос, все эти возможности, с которых должно бы начинаться строительство современного мира, остаются большей частью не у дела, им не дано формы, не дано признания, и они тогда превращаются в злую силу и бунтуют. Очень важна у Тютчева особая парная тема: ночь и день. Ночь – это вся область жизни, в полном составе своих могуществ, день же – это жизнь, которой даны форма, обдуманное устройство. Эти образы-понятия и соответствуют, и не соответствуют другим тютчевским «близнецам» – хаосу и космосу. По Тютчеву, ночь и день – образы, выражающие хаос и космос в их современном состоянии. Область дня в современном мире слишком узка – на долю космоса приходится немногое. Область ночи чересчур обширна – современность предоставила хаосу преувеличенные права.

Сам ясный день, по Тютчеву, изнутри себя темен, обременен чем-то непосильным для него, одолевающим: «Жизни некий преизбыток / В знойном воздухе разлит. ». Тютчевская ночь как бы разоблачает жизнь дня: что скрывалось за кулисами дня, то в ночные часы предъявляет себя человеческим взорам во всей своей бесформенности. Одно из важнейших «ночных» стихотворений Тютчева начинается строками:

Как океан объемлет шар земной,
Земная жизнь кругом объята снами.

Эти сны – возможности, так и оставшиеся в недрах земной жизни, силы, не вошедшие в ясное сознание людей, хотя и управляющие людьми. От этих сил люди днем хотят и умеют отделаться, ночью зрелище этих сил становится неотвязным. Ночью кругозоры жизни бесконечно раздвигаются: «. звучными волнами / Стихия бьет о берег свой». Ночное освещение отличается широтой и беспощадностью. Стихотворение это ни в коей мере не является похвалой хаосу и ночи – оно говорит о них как о началах, нуждающихся в обуздании и дисциплине. Все несчастье в том, что современные способы управлять этими началами вызывают в них только возмущение. Все стихотворение – парафраза монолога Просперо из «Бури» Шекспира. Этот маг и волшебник, шекспировский Фауст, знал способы подчинять стихию человеческой воле и уму. Тень Просперо, которая носится над этим стихотворением, важна для понимания его смысла.

Могущественные, первостепенные начала жизни предстают перед современным человеком только ночью – им придается, таким образом, еще и оттенок чего-то опасного, криминального, вражеского. Человек изгнал их за пределы своей дневной, сознательной практики, и они возвращаются к нему в темный час, бунтуя и угрожая. Поэзия Тютчева полна этого чувства грозного напора на современность ее собственных сил, которые люди пытались свести на нет или изгнать. Творимая жизнь, с которой обошлись мелко-деспотически, несоответственно природе ее, превратилась в источник бед и катастроф. Тютчев однажды назвал хаос «родимым», то есть родственным человеку. Стихия жизни, способная быть другом человека, вдохновлять его, становится при дурном с нею обращении разрушительной, пагубной силой. Во множестве стихотворений Тютчев описывает страх и ужас ночи – образной, метафорической. Если человек держится норм разума, добра, общественности, если он ищет разума в стихии, то он найдет разум в глубине ее. Если же он сам произволен, анархичен, то стихия явится к нему со своей темной стороны и не пощадит его.

<Призвание поэзии>

В «Видении» точно говорится, в чем призвание поэзии, где находится настоящая область ее.

Есть некий час, в ночи, всемирного молчанья,
И в оный час явлений и чудес
Живая колесница мирозданья
Открыто катится в святилище небес.

Тогда густеет ночь, как хаос на водах;
Беспамятство, как Атлас, давит сушу;
Лишь Музы девственную душу
В пророческих тревожат боги снах!

В этом стихотворении все от начала до конца выдержано в духе и стиле античности. Не один лишь Атлас, не одни лишь Музы, не одни лишь боги заимствованы из мира эллинского. Живая колесница мирозданья – опять-таки античный образ: греки называли колесницей созвездие Большой Медведицы. Можно заподозрить, что у стихотворения этого живые связи и с античной философией. Гераклит Эфесский называл спящих «тружениками и соучастниками в космических событиях».

Гераклит Эфесский(конец VI – начало V в. до н. э.) – древнегреческий философ, один из создателей диалектики. Его труды дошли до нас в виде отдельных фрагментов, изречений.

Изречение Гераклита дает Тютчеву главенствующий мотив: в ночные часы свои, которые пригашены для дневного сознания, человек приобщается к движению мира, к его истории. Тот же Гераклит учил, что природа любит скрываться – именно вечное свое движение она таит от непосвященных. В час «всемирного молчанья», по Тютчеву, обнажается эта немолчная работа всемирной жизни, человек лишается обычных своих опор – иллюзий косности, перед ним мир в своей непосильной для него истине. Последние два стиха прямо относятся к роли и призванию поэзии: мир в его устрашающей глубине, мир в его возвышенно-динамическом содержании, он-то и предстоит Музе, тревожит ее сны, как говорится здесь у Тютчева. Поэзия не боится мучительных зрелищ и потрясений, она вдохновляется истиной, какова бы она ни была. Где для одних «беспамятство», обморок, потеря сил, там для поэтов, для Музы – бодрость и повод к пророчествованиям.

<Природа и человек>

В предпосылках поэзии Тютчева лежат «природа» и «хаос», с которых должны начинать строители современного общества. Поэзия Тютчева демонстрирует, что новое общество так и не вышло из состояния хаоса. Современный человек не выполнил своей миссии перед миром, он не позволил миру вместе с ним взойти к красоте, к стройности, к разуму. Поэтому у Тютчева так много стихотворений, в которых человека как бы отзывают назад в стихию как не справившегося с собственной ролью. Природа, по Тютчеву, ведет более честную и осмысленную жизнь до человека и без человека, чем после того, как человек появился в ней.

Бунт против цивилизации выражается в том, что она объявляется излишней. Она не возвысилась над природой – и должна исчезнуть в ней. Сознание человека эгоистично, оно только и служит личности как таковой, за что человек бывает достаточно наказан – проникающим его чувством ничтожества своего и страхом смерти. Тютчев не однажды объявлял природу совершенной по той причине, что природа не дошла до сознания. В «Успокоении» описан конец грозы, она повалила высокий дуб, а над вершинами леса, где опять все звучит и веселится, перекинулась радуга. Природа снова празднует свой прерванный праздник – над телом дуба, павшего героя, никем не оплакиваемого, не ощутившего собственной гибели. Когда Тютчев в 1865 году пишет одно из программных своих стихотворений «Певучесть есть в морских волнах. », то и здесь гармонию природы он понимает в том же смысле. Природа, не задумываясь, переступает через своих индивидуумов, она осуществляет себя через частное, равнодушная к частному.

Личное сознание, которое человек носит в себе, становится для него болезнью и бесполезностью: «О, нашей мысли обольщенье, / Ты, человеческое Я!». Оценка личного существования колеблется в таких стихотворениях Тютчева, как «Листья», как «Конь морской». Листья – «легкое племя», им жить одно лето, зато у них свежесть, зато у них краса. Конь морской – волна морская, вечно меняющая свой образ, с тем чтобы уйти в море, в вечную его безбрежность. Тютчев, очевидно, ценит здесь краткость личного существования: краткое – интенсивно. Но Тютчев думает и о другом: жизнь природы циклична, листья рождаются, умирают и вновь рождаются, волна возникает, рассыпается и опять возникает, и не лучше ли оставаться в природе с ее чередованием жизни и смерти, чем купить себе личность, как это делает человек, ценою того, чтобы рождаться только однажды и умирать тоже однажды и навсегда.

<. > Стихотворения Тютчева по внутренней форме своей – впечатления минуты. Он жаден до минуты и возлагает на нее великие надежды, как это было уже у Дон Жуана, у Фауста, у первых знаменательных людей новой культуры. Пафос минуты – тот же импровизаторский. Поэзия Тютчева исключает долгие сборы, требует быстроты действий, на всякий вопрос, ею поставленный, нужен стремительный ответ. В мгновенное впечатление Тютчев хотел бы вместить всего себя, мысли и чувства, давно им носимые, всю бесконечность собственной жизни. Его стихотворения – своеобразная борьба за время, за большую жизнь в малые сроки.

<. > Трагический характер поэзии Тютчева сочетается в ней с гладиаторской бодростью и энергией. Историческую границу человеческих возможностей он считает абсолютной и все же исподволь, могущественными усилиями и толчками стремится сдвинуть ее. Ему присуще знакомое нам и по другим великим поэтам, по Шекспиру, по Гете, чувство, что силы исторической жизни, однажды приведенные в движение, не уничтожатся, не сойдут со сцены. Хаос должен выйти из первоначального состояния и получить свое законное место в системе космоса. Как отвлеченный мыслитель, как славянофильский публицист Тютчев проповедует движение назад – это лишний раз учит нас, насколько он считал абсолютно непререкаемой современную цивилизацию в ее установленном виде: от нее возможно только отступать; идти дальше – всем и каждому заказано. Как поэт он призывает к другому – к новым, повторным буре и натиску. Как публицист и философ он доказывает, что все беды – от человеческой личности, слишком много для себя требующей, и поэтому он предлагает свести ее на нет. В поэзии своей он демонстрирует совсем иное: личности слишком мало отпущено, ее заключили в ней самой, нужно с этим покончить, приобщить ее к жизни мира, нужно дать ей новые богатства. <. >

<Поэтика позднего Тютчева>

С конца 40-х годов и особенно в 50-х поэзия Тютчева заметно обновляется. Он возвратился в Россию и приблизился к потребностям русской жизни, которую доселе трактовал с очень обобщенной точки зрения, в совокупности ее с жизнью мировой. У Тютчева появляются свои соответствия тому, что делалось тогда в реалистической и демократической по направлению и духу русской литературе. <. > По общим своим очертаниям поэзия Тютчева оставалась все та же, однажды сложившееся миропонимание держалось, старые темы не умирали, старый поэтический метод применялся по-прежнему, и все же в поэзии Тютчева появились течения, которые спорили со старым методом и со старыми идеями. Спор далеко не был доведен до конца, противоречие не получило полного развития, нет признаков, что оно до конца ясным было для самого поэта, и все же поздний Тютчев – автор стихотворений, каких никогда не писал прежде, новых по темам, смыслу, стилю, пусть эти стихотворения и не исключают других, в которых прежний Тютчев продолжается.

Перемены в поэзии Тютчева можно увидеть, если сравнить два его стихотворения, и очень совпадающие, и очень расходящиеся друг с другом, написанные на расстоянии между ними более чем в четверть века: «Есть в светлости осенних вечеров. » 1830 года и «Есть в осени первоначальной. » 1857 года.

Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора –
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера.

Где бодрый серп гулял и падал колос,
Теперь уж пусто всё – простор везде, –
Лишь паутины тонкий волос
Блестит на праздной борозде.

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,
Но далеко еще до первых зимних бурь –
И льется чистая и теплая лазурь
На отдыхающее поле.

Второе из них как будто бы уже со вступительной строки отвечает первому, а между тем оно прочувствовано и направлено по-иному, по-своему. Отсутствует пантеистическое осмысление пейзажа, которым в очень тонких и особых формах отмечены стихи 1830 года, где осень – стыдливое, кроткое страдание, болезненная улыбка природы. Если в поздних стихах и налицо «душа природы», то это душа местная, не вселенская, скорее это характерности ландшафта, местные черты и краски. Осень 1857 года – характерно русская осень, к тому же трудовая, крестьянская; «бодрого серпа» не было в прежних ландшафтах Тютчева. «Лишь паутины тонкий волос / Блестит на праздной борозде» – «праздная борозда» восхищала Льва Толстого, это центральная подробность в пейзаже осени у Тютчева. Борозда праздная – та, по которой больше не ходит плуг. «Душа» осени сейчас для Тютчева в том, что осенью кончаются крестьянские полевые работы и трудовая борозда отдыхает, она и всё к ней относимое становится всего лишь поводом к созерцанию. «Паутины тонкий волос» – здесь новая для Тютчева теплота, интимность внимания к ландшафту – к национальному ландшафту, который переживается с чувством близости и соучастия в самой мелкой и незаметной его жизни. «Но далеко еще до первых зимних бурь» – осень тут у Тютчева как бы время перемирия, междудействие; драматический акт лета сыгран, и не наступил еще срок для акта зимы. У Тютчева появляется новый интерес – не к одним только вершинам действия, но и к промежуткам между ними, к безбурному течению времени. Прежний Тютчев – «поэт минуты» – от минуты, от мгновенного переживания круто и быстро восходил к самым большим темам природы и истории, восходил к «вечности». Сейчас это расстояние от малого к великому и величайшему у Тютчева удлинено: сама «минута» удлиняется, распадается на малые доли, содержит в себе целые миры, достойные участия и изучения.

<Тихое действование жизни>

Тютчев стал уделять внимание серединным состояниям жизни, повседневности, ее делам, оттенкам. <. > Интерес к повседневности, к ее затрудненному ходу, к заботам массы человеческой – одно из существенных проявлений демократического духа русской литературы, сказавшихся первоначально еще у зрелого Пушкина. Есть известный аристократизм в том, чтобы жить общей жизнью лишь в одни «минуты роковые», во времена взрывов и катастроф, пренебрегая всем, что к ним вело и к ним готовило, всем, что приходило вслед за ними. Поздний Тютчев покидает эту свою несколько надменную точку зрения: пафос его – большие узлы истории, но он следит теперь и за тем, как изо дня в день в русской жизни завязываются эти узлы.

Еще одно из стихотворений 1849 года:

Тихой ночью, поздним летом,
Как на небе звезды рдеют,
Как под сумрачным их светом
Нивы дремлющие зреют.
Усыпительно-безмолвны
Как блестят в тиши ночной
Золотистые их волны,
Убеленные луной.

Стихотворение это на первый взгляд кажется непритязательным описанием, и по этой, верно, причине его так жаловали составители хрестоматий. Между тем оно полно мысли, и мысль здесь скромно скрывается соответственно описанной и рассказанной здесь жизни – неяркой, неброской, утаенной и в высокой степени значительной. Стихотворение держится на глаголах: рдеют – зреют – блестят. Дается как будто неподвижная картина полевой июльской ночи, а в ней, однако, мерным пульсом бьются глагольные слова, и они главные. Передано тихое действование жизни, переданы рост ее, рост хлеба в полях. От крестьянского трудового хлеба в полях Тютчев восходит к небу, к луне и звездам, свет их он связывает в одно со зреющими нивами. Здесь под особыми ударами выражения находятся у Тютчева ночь, сон и тишина. Жизнь хлебов, насущная жизнь мира совершается в глубоком молчании. Для описания взят ночной час, когда жизнь эта полностью предоставлена самой себе и когда только она и может быть услышана. Ночной час выражает и то, насколько велика эта жизнь, – она никогда не останавливается, она идет днем, она идет и ночью, бессменно. Стихотворение относится прямо к природе, но человек – действующий, производящий – косвенно включен в нее, так как хлеб в полях – дело рук его. Все стихотворение можно бы назвать гимном, тихим, простым, ясным гимном трудам и дням природы и человека.

<Тема другого человека>

С 40-х годов появляется у Тютчева новая для него тема – другого человека, чужого «я», воспринятого со всей полнотой участия и сочувствия. И прежде Тютчев страдал, лишенный живых связей с другими, но он не ведал, как обрести эти связи; теперь он располагает самым действенным средством, побеждающим общественную разорванность. Внимание к чужому «я» – плод демократической настроенности, захватившей Тютчева зрелой и поздней поры.

<. > «Слезы» Тютчева, относящиеся, вероятно, к 1849 году, быть может, и есть то стихотворение, где дана программа на весь новый период его поэзии.

Слезы людские, о слезы людские,
Льетесь вы ранней и поздней порой.
Льетесь безвестные, льетесь незримые,
Неистощимые, неисчислимые, –
Льетесь, как льются струи дождевые
В осень глухую, порою ночной.

Тютчев здесь высказывается во имя социального сострадания, во имя тех, кто оскорблен и унижен. Этим стихотворением он входит в широкую полосу русской литературы, ознаменованную именами Некрасова и Достоевского. Дактилические строки с многочисленными фигурами повторения на пространстве немногих строк – волна за волной, с длинными рифмующимися словами, с двумя дактилическими рифмами рядом: «незримые – неисчислимые» – приближают нас к знакомому нам по стихам Некрасова. Сам ход стиха – движение дождя, движение слез. Тут есть и отдаленный отблеск фольклорности – крестьянского плача, связь с которым у Некрасова обычна. Фольклорность эта по-особенному напоминает, о чьих слезах написано стихотворение, – о слезах тех, кого город не жалует, кого он гонит на улицу или держит в пригородах. По теме и по внутреннему характеру своему к «Слезам» примыкает более позднее стихотворение «Эти бедные селенья. » (1859), где, впрочем, социальное сострадание не остается делом только мирским, но связывается с христианскими идеями.

Тютчев еще в 30-х годах осваивается с темой «бедных людей». До нас дошел не завершенный им перевод из Беранже «Пришлося кончить жизнь в овраге. ». В новый период это его собственная тема, настолько с ним неразлучная, что она может выражаться непрямо, служить опорой для другой темы, метафорой для нее. Новый Тютчев не только передает эту тему, он мыслит ею, он через нее идет к темам, далеким от нее, для него же самого интимнейшим.

В июле 1850 года написано стихотворение «Пошли, Господь, свою отраду. », несомненно, из цикла, относящегося к Е.А. Денисьевой. Июль 1850 года – время первого знакомства и сближения Тютчева с нею. Стихотворение это – косвенная, скрытая и жаркая мольба о любви. Оно строится на косвенном образе «бедного нищего», бредущего по знойной мостовой. Нищий заглядывает через ограду в сад – там свежесть зелени, прохлада фонтана, лазурный грот, все, что дано другим, что так нужно ему и навсегда для него недоступно. «Бедный нищий» описан с горячностью, с сочувствием очень щедрым и широким. Поэт не задумывается сделать его своим двойником. Поэт мечтает о запретной для него любви, как тот выгоревший на солнце нищий, которого поманили тень, роса и зелень в чужом саду – в обиталище богатых. Та, к которой написаны эти стихи, тоже богата – она владеет всем и может все.

<Духовное содержание любви>

Стихи, написанные при жизни Денисьевой, и стихи, посвященные ее памяти, издавна ценятся как высокие достижения русской лирики. Сам Тютчев, создавая их, менее всего думал о литературе. Стихи эти – самоотчет, сделанный поэтом с великой строгостью, с пристрастием, с желанием искупить свою вину перед этой женщиной, а он признавал за собой вину. Хотя о литературе Тютчев и не заботился, воздействие современных русских писателей весьма приметно на стихах, посвященных Денисьевой. Сказывается психологический роман, каким он сложился у Тургенева, Л.Толстого, Достоевского. В позднюю лирику Тютчева проникает психологический анализ. Лирика раннего периода избегала анализа. Каждое стихотворение по душевному своему содержанию было цельным. Радость, страдание, жалобы – все это излагалось одним порывом, с чрезвычайной смелостью выражения, без раздумья о том, что, собственно, означают эти состояния души, весь пафос заключался в точности, в интенсивности высказывания. Там не было суда поэта над самим собой. Поздний Тютчев находится под властью этики: демократизм взгляда и этическое сознание – главные его приобретения. Как это было в русском романе, так и в лирике Тютчева психология неотделима от этики, от требований писателя к себе и к другим. Тютчев в поздней лирике и отдается собственному чувству, и проверяет его – что в нем ложь, что правда, что в нем правомерно, что заблуждение и даже преступление.

<. > Отношения любви у Тютчева простираются очень далеко, они захватывают всего человека, и вместе с ростом духовного содержания любви в нее проникают все коренные слабости людей, вся их «злая жизнь», переданная им из общественного быта.

Е.А. Денисьева. Начало 60-х годов.

Этот же духовный рост любви – причина, по которой Тютчев так героически отстаивает ее: он хочет спасти любовь от внешнего мира и, что труднее всего, от мира внутреннего, который он сам же носит в себе. В денисьевском цикле очень высок этический пафос. Тютчев хочет принять точку зрения любимой им женщины, он не однажды взирает на себя ее глазами, и тогда он судит самого себя строго и жестоко. Стихотворение «Не говори: меня он, как и прежде, любит. » замечательно переделом ролей. Стихотворение написано от ее имени, и все оно – обвинительная речь против него. Тютчев настолько входит в чужую душевную жизнь, настолько ею проникается, что способен стать своим собственным противником. В этом стихотворении Тютчев субъективен чужой субъективностью – через чужое «я» – и неподкупно объективен в отношении самого себя. Он не страшится самообвинений. В том же стихотворении он говорит от имени героини: «Он мерит воздух мне так бережно и скудно. », – слово бережно здесь обвинительное слово, имеется в виду не бережность в отношении кого-то другого, а бережность в отношении самого себя, осмотрительность в расходовании собственных запасов. В денисьевском цикле мы находим примеры особой лирики чужого «я» – лирики, способной переходить на позиции чужого «я», как если бы это были ее собственные. Русская поэзия богата лирикой, так направленной: Лермонтов, Некрасов, Блок. Для нее существовали у нас могучие этические предпосылки. Она сродни русскому роману и русской драме, где так велик талант входить в чужую жизнь изнутри, отождествляться с нею, говорить и действовать от ее имени. В стихотворениях к Денисьевой, описывающих «поединок роковой» между сильным и слабою, горький, злосчастный для сильного, скрывается еще одна мысль, привычная в классической русской литературе. Сильный ищет спасения у слабой, защищенный – у беззащитной. В бесправном существе велика потребность личной свободы, но приобрести ее оно может не для одного себя, а вместе с другими бесправными. В социально слабом человеке заключен тот идеал личного-общественного, в котором сильному отказано, о котором тот мечтает, нуждаясь в нем не менее, чем слабый.

Конь морской
Стихотворение Федора Тютчева

Картинка Анализ стихотворения Тютчева Конь № 3

О рьяный конь, о конь морской, С бледно-зеленой гривой, То смирный, ласково-ручной, То бешено-игривый! Ты буйным вихрем вскормлен был В широком божьем поле; Тебя он прядать научил, Играть, скакать по воле! Люблю тебя, когда стремглав, В своей надменной силе, Густую гриву растрепав, И весь в пару и мыле, К брегам направив бурный бег, С веселым ржаньем мчишься, Копыта кинешь в звонкий брег И - в брызги разлетишься.

Три века русской поэзии.
Составитель Николай Банников.
Москва: Просвещение, 1968.

Пожалуйста мне надо анализ стихотворение Тютчева конь морской заранее спасибо.

Картинка Анализ стихотворения Тютчева Конь № 4

Саша Кобазева Ученик (183), на голосовании 1 год назад

0049 Оракул (81127) 1 год назад

<Беспредельная свобода поэтического языка>

В отношении поэтического языка и образности Тютчев беспредельно свободен. Он заимствовал из своей эпохи дух ниспровержения. У Тютчева-поэта отсутствуют какие-либо незыблемые принципы иерархии вещей и понятий: низкое может сочетаться с высоким, они могут меняться местами, они могут бесконечно переоцениваться. Поэтический язык Тютчева – это бесконечный обмен образа на образ, неограниченная возможность подстановок и превращений. В стихотворении «Конь морской» взят образ натурального коня, того самого, которого содержат в конюшне, со всеми словами натурального значения, относящегося к нему. На элементарные образы и слова набегают, набрасываются совсем иные, более высокого поэтического ранга, слова о морской волне. И те, и эти проникают друг в друга, одни становятся на место других, во второй половине стихотворения вплоть до последней, заключительной строки мы всё читаем о коне, а косвенно здесь описана волна морская, и только последняя строка внезапно обнаруживает ее. В «Коне морском» дается цепь сравнений.

О рьяный конь, о конь морской,
С бледно-зеленой гривой,
То смирный, ласково-ручной,
То бешено-игривый!

Ты буйным вихрем вскормлен был
В широком божьем поле;
Тебя он прядать научил,
Играть, скакать по воле!

Люблю тебя, когда стремглав,
В своей надменной силе,
Густую гриву растрепав
И весь в пару и мыле,

К брегам направив бурный бег,
С веселым ржаньем мчишься,
Копыта кинешь в звонкий брег
И – в брызги разлетишься.

Еще не все исчерпано сравнением коня и волны морской. В стихотворении подразумевается третья, самая высокая сила – душа и личность человеческая. Они подобны волне, и они же трагически отличны от нее. Изменчивые, как волны, нестойкие в том или ином образе, полученном ими, они не столь весело и беззаботно прощаются с этим своим образом, как делают это морские волны – морские кони.

Тютчев не ведает предрассудков в своем поэтическом словаре, он сближает слова самых разных лексических разрядов, метафора у него объединяет слова и понятия, на многие и многие версты удаленные друг от друга. Царство языка у него проходимо все насквозь, во всех направлениях, как проходим у него, без застав, весь реальный мир. Время Тютчева – время отмены в Европе старых привилегий и преимуществ, время возвращения к первоначальному равенству, на основе которого, как предполагалось, должны были по-новому возникнуть различия как в среде вещей, так и в среде людей. Всеобщая плавкость, всеобщее возвращение к первостихии, к «хаосу», к «природе», из которых заново вырабатываются космос и культура, – вот что лежит в последней глубине тютчевских представлений о мире и тютчевского языка.

Федор Тютчев — О рьяный конь, о конь морской ( Конь морской )

Kon morskoy

O ryany kon, o kon morskoy,
S bledno-zelenoy grivoy,
To smirny, laskovo-ruchnoy,
To besheno-igrivy!
Ty buynym vikhrem vskormlen byl
V shirokom bozhyem pole;
Tebya on pryadat nauchil,
Igrat, skakat po vole!

Lyublyu tebya, kogda stremglav
V svoyey nadmennoy sile,
Gustuyu grivu rastrepav
I ves v paru i myle,
K bregam napraviv burny beg,
S veselym rzhanyem mchishsya,
Kopyta kinesh v zvonky breg
I — v bryzgi razletishsya.

Rjym vjhcrjq

J hmzysq rjym, j rjym vjhcrjq,
C ,ktlyj-ptktyjq uhbdjq,
Nj cvbhysq, kfcrjdj-hexyjq,
Nj ,tityj-buhbdsq!
Ns ,eqysv db[htv dcrjhvkty ,sk
D ibhjrjv ,j;mtv gjkt;
Nt,z jy ghzlfnm yfexbk,
Buhfnm, crfrfnm gj djkt!

K/,k/ nt,z, rjulf cnhtvukfd
D cdjtq yflvtyyjq cbkt,
Uecne/ uhbde hfcnhtgfd
B dtcm d gfhe b vskt,
R ,htufv yfghfdbd ,ehysq ,tu,
C dtctksv h;fymtv vxbimcz,
Rjgsnf rbytim d pdjyrbq ,htu
B — d ,hspub hfpktnbimcz!//

Слушать стихотворение Тютчева Конь

Темы соседних сочинений

Картинка к сочинению анализ стихотворения Конь

Анализ стихотворения Тютчева Конь