Анализ стихотворения Лермонтова Земля и небо



Земля и небо (Лермонтов)

Картинка Анализ стихотворения Лермонтова Земля и небо № 1


Как землю нам больше небес не любить?
Нам небесное счастье темно.
Хоть счастье земное и меньше в сто раз,
Но мы знаем, какое оно.

О надеждах и муках былых вспоминать
В нас тайная склонность кипит,
Нас тревожит неверность надежды земной,
А краткость печали смешит.

Страшна в настоящем бывает душе
Грядущего тёмная даль,
Мы блаженство желали б вкусить в небесах,
Но с миром расстаться нам жаль.

Что во власти у нас, то приятнее нам,
Хоть мы ищем другого порой,
Но в час расставанья мы видим ясней,
Как оно породнилось с душой.

Земля и небо в поэзии Лермонтова

Картинка Анализ стихотворения Лермонтова Земля и небо № 2

Автор «Демона» всегда чувствовал рядом с собой присутствие иного, высшего мира. Бог, ангелы, демон — вот существа, с которыми его поэтическое воображение сроднилось так же, как с кавказскими горцами или с любым представителем того, «что называют светом». Земля и небо в их исконной антитезе и не менее исконном союзе составляют центральный момент его творчества. Как проявляется в поэзии Лермонтова эта двуединая тяга человека? Тут есть свои существенные нюансы по периодам. Можно различать три периода в истории внутреннего развития Лермонтова: первый приблизительно до 1832 г. второй обнимает следующие два-три года, третий начинается с средины 30-х годов.

Загрузка...

«Я был рожден с бессонницей», читаем в поэме «Сашка» (1836 г.) автобиографическое признание Лермонтова:

в теченье долгой ночи,
Бывало, беспокойно бродят очи,
И жжет подушка влажное чело).

Его душа охотно блуждала «в мире вымысла без пищи, как лаццарони или русский нищий». «До времени отвыкнув от игры» и «презрев детства милые дары», Лермонтов, как и его Сашка, «начал думать, строить мир воздушный, и в нем терялся мыслию послушной». «Лишенный возможности развлекаться обыкновенными забавами детей, он начал искать их в самом себе», говорится о Саше Арбенине (в отрывке повести:) «Воображение стало для него новой игрушкой».

«Со дней младенчества» в Лермонтове горел «пламень неземной» («На жизнь надеяться страшась», 1830). Хотелось думать, а еще более мечтать, грезить. «Моя душа, я помню, с детских лет чудесного искала», писал Лермонтов в стихотворении «1831 г. июня 11 дня»: «Как часто силой мысли в краткий час я жил века и жизнью иной и о земле позабывал». И Лермонтов любит классическую обстановку всех мечтателей: ночь, луну, звезды. в молодости он — настоящий звездопоклонник.

Светись, светись, далекая звезда,
Чтоб я в нощи встречал тебя всегда;
Твой слабый луч, сражаясь с темнотой,
Несет мечты душе моей больной;
Она к тебе летает высоко, —
И груди сей свободно и легко. («Звезда», 1830.)

Вверху одна
Горит звезда,
Мой взор она
Манит всегда;
Мои мечты
Она влечет,
И с высоты
Мне радость льет. («Вверху одна», 1830.)

Любимый пейзаж Лермонтова не обходится без звезд и луны, особенно без звезд. Луна — «царица лучших дум певца, и лучший перл того венца, которым свод небес порой гордится, будто царь земной» («Люблю я цепи синих гор», 1830). Как очаровательны лунные ночи «в ущельях гор иль средь степей!» Как хорошо «при такой луне» мчаться «на лихом коне в пространстве голубых долин!» А еще лучше отдаться сладкому созерцанию чудной ночи и свободному полету жутко насторожившейся фантазии. Часто любовался поэт синими горами Кавказа и на утренней заре, когда они «сияли в лучах восходящего солнца, в розовый блеск одеваясь» («Синие горы Кавказа, приветствую вас!» 1830). Он любил Кавказ всегда, в любые моменты дня, но и тут больше вспоминается ему то время, когда «луна по синим сводам странствует одна» («Измаил-Бей», 1832 г.). Очи красавицы — звезды, «звезды дня и звезды ночи», и, по смерти, её очи «блеснут звездами в небесах» («Черны очи» 1830; «Очи NN» 1830). Способностью оживлять и возвышать душу поэта обладают более всего звезды и луна.

Звездный свой венец
Надела ночь. в молчании текли
Светила неба в этот мирный час,
Но в их молчаньи есть понятный глас!
О будущем пророчествует он.

(III очерк «Демона», 1831.)

«Прекрасная луна» любит «дразнить несбыточной мечтой» (ibid.). Тишина вечера или лунной ночи навевает мечты о будущем, мысли «про вечность и любовь» («Вечер», 1831). «Звезды ночи лишь о райском счастье говорят» («Черны очи» 1830).

Вперяя взор в вечернее небо, Лермонтов завидует «звездам прекрасным»; он хотел бы «их место занять».

Чем ты несчастлив? —

Скажут мне люди.

Тем я несчастлив,
Добрые люди, что звезды и небо —
Звезды и небо! а я — человек.

(«Небо и звезды», 1831.)

Далекие звезды — «ясны, как счастье ребенка». Такого святого, детского счастья желал бы поэт и для себя. Недаром сказано; «будьте, как дети». Душа ребенка сияет нам первобытной красотой. Кавказский воздух — «чист, как молитва ребенка», говорит Лермонтов («Синие горы Кавказа» 1830). К детям близки и немудрые сыны природы. Впадая в тон руссоизма, Лермонтов однажды в задумчивой тоске созерцал со скалы близ моря «палатки рыбарей» и невольно позавидовал их беспечному счастью.

О, если б я в сем месте был рожден,
Где не живет среди людей коварность, —
Как много бы я был судьбою одолжен! («Элегия», 1830.)

«Птичка рая», Надежда, во время дня сидит на кипарисе молодом и не поет. Но как только земля уснет в ночной тиши, «она на ветке уж поет так сладко, сладко для души, что поневоле тягость мук забудешь, внемля песне той, и сердцу каждый тихий звук как гость приятен дорогой» («Надежда», 1831. Ср. «птичку рая» в «Посвящении к Измаилу-Бею», 1832).

Унылый звон колокола в вечерний час напоминает «обманутой душе» — «и вечность, и надежду». Кладбищенский ветер не охолодит его сердца: «что в нем живет, то в нем глубоко». «Я чувствую, судьба не умертвит во мне возросший деятельный гений», говорит поэт. Он — из тех.

Кто в грудь вместить желал бы всю природу
Кто силится купить страданием своим
И гордою победой над земным
Божественной души безбрежную свободу.

(«Унылый колокола звон», 1831.)

Душа Лермонтова несется ввысь; хочется и физически оторваться от земли. Оттого он так и любит синие горы Кавказа, «престолы природы». Как ибсеновский Бранд уходит в горы, чтобы там, в чистом храме природы, молиться Богу, так и Лермонтов говорит, обращаясь к горам Кавказа: «Кто раз лишь на ваших вершинах Творцу помолился, тот жизнь презирает, хотя в то мгновенье гордился он ею!» («Синие горы Кавказа, приветствую вас!» 1830). Лермонтова манит к себе одинокий деревянный крест, поставленный на высокой кавказской скале, куда «долететь лишь степному орлу»: «О, если б взойти удалось мне туда, как я бы молился и плакал тогда. И после я сбросил бы цепь бытия и с бурею братом назвался бы я» («Крест на скале», 1830).

Целая гамма небесных чувств звучит и искрится в душе поэта в часы возвышенных мечтаний. в одну из таких светлых и вдохновенных минут, когда «была ему звездная книга ясна», Лермонтова посетило дивное поэтическое видение: он узрел ангела, который с тихой, святой песнью летел по небу полуночи и в объятиях нес душу младую «для мира печали и слез» («Ангел», 1831). в подобные мгновения Лермонтову, действительно, был внятен «горний ангелов полет», и он чувствовал почти физическую близость к миру ангелов. Вот они реют вокруг него, и он осязает на своем лице прохладу, навеваемую их крыльями. Еврейка в задуманном, но не осуществленном сюжете «Демона» поет отцу «про старину и про близость ангела — как прежде». Некогда люди жили в близком единении с миром ангелов: к ним слетались ангелы, на земле был рай («На жизнь надеяться страшась», 1830). Самые встречи с ангелом смерти прежде людям «казались сладостный удел». Восточное сказание хранит предание о том, как ангел смерти оживил труп девы своею ангельской душой. Но возлюбленный Ады, Зораим, не оценил счастья быть любимым ангелоподобной девой: он увлекся земной славой; ему «был милей девичьей ласки — путь кровавый». Зораим умирает от ран, полученных в сражении. Ангел смерти покидает тело девы и возносится в свою отчизну на небеса: «там все, что он любил земнова, он встретит и полюбит снова!» Опыт непосредственного слияния с земными существами научил ангела с холодным презрением относиться к земле.

За гибель друга в нем осталось
Желанье миру мстить всему,
И ненависть к другим, казалось,
Была любовию к нему.
Все тот же он, — и бесконечность,
Как мысль, он может пролетать,
И может взором измерять
Лета, века и даже вечность.
Но Ангел Смерти молодой
Простился с прежней добротой, —
Людей узнал он: состраданья
Они не могут заслужить,
Не награжденье — наказанье
Последний миг их должен быть!
Они коварны и жестоки,
Их добродетели — пороки,
И жизнь им в тягость с юных лет.

С тех пор люди так и боятся грозной встречи с ангелом смерти («Ангел Смерти», 1831).

Теперь земля и небо противостоят друг другу, как две враждебные стихии. Душе, которая слышала ангельские песни, уже скучны песни земли; она томится здесь, как в оковах. Земная жизнь с её надеждами и мечтами — «не что иное, как тетрадь с давно известными стихами» («Sentenz», 1830). Перед смертью человек убедится, что золотая чаша жизни — пуста, что «в ней напиток был — мечта» («Чаша жизни», 1831). Однажды, в кошмарном сне поэт видел, будто он умер, но «светозарный Ангел» вторично послал его на землю, чтобы он выстрадал себе прощенье; он снова пережил «земные муки» и еще больнее сознал ничтожество человека («Ночь I», 1830; ср. также «Смерть», 1830). Человек — «земной червь»; над землей, этим «гнездом разврата, безумства и печали», владычествует «гигант всесильный» — смерть. её образ в виде «скелета неизмеримого», заслонившего самые звезды, вносит мучительную отраву в ночные сновидения поэта. «Только Бог лишь вечен». Человеку лучше было бы не родиться. Ропот на самого Творца готов вырваться из груди страдальца («Ночь II», 1830). Поэту страшно оглянуться назад, на жизнь «веков протекших»,

Чтоб бытия земного звуки
Не замешались в песнь мою,
Чтоб лучшей жизни на краю
Не вспомнил я людей и муки,
Чтоб я не вспомнил этот свит,
Где носит все печать проклятья,
Где полны ядом все объятья,
Где счастья без обмана нет («1831 г. января. ».)

в пятнадцать лет поэт чувствует себя уже измученным стариком; он живет «как камень меж камней», «пламень неземной» гаснет в груди, замирает «звук сердечных слов». Отсюда — итог.

Теперь я вижу: пышный свет
Не для людей был сотворен,
Мы сгибнем, наш сотрется след.
Таков наш рок, таков закон.
Наш дух вселенной вихрь умчит
К безбрежным, мрачным сторонам,
Наш прах лишь землю умягчит
Другим, чистейшим существам.

Эти существа будут свободны от грехов земли. «Станут течь их дни невинные, как дни детей». «К ним станут (как всегда могли) слетаться ангелы». А люди, окованные «над бездной тьмы», будут с завистью и тоской смотреть на «этот рай земли». «Вот казнь за целые века злодейств, кипевших под луной!» поучительно восклицает поэт («На жизнь надеяться страшась», 1830). Наивная, но трогательная утопия!

Антитеза неба и земли доведена до её крайних пределов. в основе этой антитезы лежит принцип дуализма, учение о двух полярных началах: небе и земле, душе и теле. Душа человека — небесного, божественного происхождения, тело — земной прах. Этот дуалистический принцип исповедует традиционная религия; на нем базирует мистика, составлявшая у нас в тридцатых годах XIX века особое и весьма заметное течение; на нем, наконец, основан и всякий идеализм, в частности те системы идеалистической философии, которые господствовали у нас в 20—30-х годах. Поколение, к которому принадлежали Белинский и Герцен, исторически было поставлено в необходимость перестрадать мучительный дуализм, принижавший землю и плоть, преодолеть его, чтобы выйти затем на путь светлого монизма или, по крайней мере, реабилитации земли, «реабилитации плоти», как выражался вслед за С.-Симоном Герцен, убежденный и последовательный проповедник религии жизни, религии солнца.

Лермонтов, насколько нам до сих пор известно, не занимался ни философией, ни мистикой. Но и он стремится постигнуть религиозный смысл жизни. Его интуитивная философия своим исходным пунктом имела традиционную идею дуализма. Страстно переживаемый личный опыт и некоторые литературные влияния только обостряли этот дуализм. И Лермонтов, казалось, принес землю на заклание небу. Небом он мерит землю, ангелами — людей. Специфическая психологие земли и людей ему еще неведома. Отсюда — письмо контрастами: или рай или ад, или божественное небо или грешная земля. Отсюда — неизбежная дисгармония от сознания, что человеку недоступно небо, что звезды и небо — звезды и небо, а он человек.

Если бы в своих отношениях к земле Лермонтов отличался неумолимой последовательностью, если бы небесное абсолютно пересиливало в нем земное, — ему не оставалось бы ничего другого, как отвернуться от земли, погрузиться в созерцание гармонии небес и ловить в своей душе отголоски святой песни, звук которой «в душе молодой остался без слов, но живой». Стихотворение «Ангел» следовало бы признать самым полным выражением его поэтического мироощущения. Так иногда и истолковывают смысл лермонтовской поэзии не только в первый период, о котором мы пока говорим, но и вообще. Мотив «Ангела» кажется доминирующим и получает даже мистическое истолкование. «Вся поэзия Лермонтова», говорит Д. С. Мережковский (32), «воспоминание об этой песне, услышанной в прошлой вечности». Лермонтов — «не совсем человек»; он принадлежит к тем редким душам, «для которых поднялся угол страшной завесы, скрывающей тайну премирную» (29). «в христианстве — движение от «сего мира» к тому, отсюда туда; у Лермонтова обратное движение оттуда сюда» (37). Вся брошюра Д. С. Мережковского «Поэт сверхчеловечества» (С.-Пб. 1909) представляет развитие этой мистической идеи. Нам кажется, что факты не позволяют приписывать Лермонтову мистическое мировоззрение в том виде, как это делает г. Мережковский. Чтобы оправдать свою точку зрения, ему то и дело приходится давать искусственное толкование словам Лермонтова и игнорировать его живую, человеческую психологию (напр. на стран. 29—30, 34, 61—62, 66, 72).

Поэт, воспитанный в преданиях православного христианства, с детства жил образами религии. Ангелы, уносящие души людей по их смерти, хорошо известны и по народным духовным стихам и не раз изображались поэтами самых различных религиозных воззрений 1). Лермонтов чаще всего и говорит именно об «ангелах смерти». Ангел рождения остается у него единичным образом, как известного рода дополнение к ангелу смерти; вопреки своему обыкновению, он ни разу затем не вернулся к нему 2). в общей поэтической концепции религиозных представлений Лермонтова о Боге, ангелах и людях «Ангел» — что̀ бы ни лежало в его основе (талмудическая ли легенда или платоновская идея), — есть прежде всего красивый художественный символ той двойственности, какая, с точки зрения дуализма, присуща человеческой природе. Лермонтов имел счастье вызывать в своем воображении вдохновенные видения, подобные «Ангелу», выражая в них свое томление по небесному.

Но в звездном идеализме Лермонтова, проникнутом идеей дуализма, проявилась лишь одна ипостась молодого поэта. По основным свойствам своей психики он вовсе не был натурой созерцательной. в его внутренней жизни была другая сторона, где выявлялась его вторая ипостась, более характерная для его психологии. Лермонтову-звездопоклоннику, стремившемуся одержать «гордую победу над земным», приходилось бороться с самим собой. Природа брала свое.

То, что̀ составляет содержание идейных исканий Белинского и Герцена, Лермонтов переживает непосредственно, как поэт, и отражает в своем творчестве. Земля, которую, по-видимому, он беспощадно осудил, влекла его к себе всеми своими соблазнами и оспаривала в нем небо; её песни далеко не всегда были скучны поэту, если только он не насиловал своей природы и свободно выражал свое «я». Солнце разгоняет ночные призраки, как кошмарные (гигант-смерть), так и светлые. Жизнь вступает в свои права, и поэт сознает себя более земным, чем небесным; место фантазии заступают другие душевные силы: сердце, воля, ум; грезы заменяются реальным мироощущением.

Существеннейшею чертой в психологии Лермонтова является неудержимая «жажда бытия», выражающаяся в порывах упорной воли и бурного сердца. У Лермонтова страстный и волевой темперамент. Активность преобладает в нем над созерцательностью. Воля и сердце требуют исхода в свободе, страсти и любви. Ему нужны люди, которых он мог бы любить и ненавидеть; нужна и грешная земля, как арена для проявления воли. Не раз мы слышим от самого поэта совершенно искренние признания, что эмпирическая земля с её реальными благами и чарами ему дороже, чем гипотетическое небо.

Эта сторона лермонтовской психологии ярко отпечатлелась и в лирике и в других его произведениях 1828—1832 гг.

Поэт сознает в себе «душу пылкую» («К друзьям», 1829), «деятельную и пылкую душу» («К другу», 1829), «бурную пылающую душу» («Последний сын вольности», 1830). «Источник страсти есть во мне великий и чудесный», говорит Лермонтов в прекрасном стихотворении «Поток» (1831). Душа — поток с песком серебряным на дне; «поверхность — лик небесный». «Но беспрестанно быстрый ток воротит и крутит песок, и небо над водами одето облаками». в одном человеке течение потока — слабо, в другом — бурно. Первый счастлив. Лермонтову же чуждо такое счастье.

Но такой
Я праздный отдал бы покой
За несколько мгновений

Блаженства иль мучений.
Пускай же мчится мой поток

Неистовый и бурный,
Пускай от берега цветок

Отмоет он лазурный,
И увлечет с собою в путь,

И с ним погибнет где-нибудь

Вдвоем, забыт вселенной,
в пустыне отдаленной.

Лермонтову прежде всего нужен простор для «воли-волюшки», «действие», борьба, свобода. Жизнь — «скучна, когда боренья нет».

Мне нужно действовать, я каждый день
Бессмертным сделать бы желал, как тень
Великого героя, и понять
Я не могу, что значит отдыхать.
Всегда кипит и зреет что-нибудь
в моем уме. Желанье и тоска
Тревожат беспрестанно эту грудь.
Но что ж? Мне жизнь все как-то коротка,
И все боюсь, что не успею я
Свершить чего-то! Жажда бытия
Во мне сильней страданий роковых,
Хотя я презираю жизнь других.

(«1831 года, июня 11 дня», строфы 22 и 23.)

Ему Богом дана «молодая жена — воля-волюшка, вольность милая, несравненная».

И вольность мне гнездо свила,
Как мир необъятное! («Воля», 1831.)

Одинокий парус, белеющий «в тумане моря голубом», — выразительный символ Лермонтовской души.

Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой.
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в бурях есть покой! («Парус», 1832.)

Этот образ, озаренный уже золотым блеском солнца, не менее характерен для юноши Лермонтова, чем образ Ангела. Еще с детства полюбил он бури Кавказа, «те пустынные, громкие бури, которым пещеры, как стражи ночей, отвечают» («Синие горы Кавказа, приветствую вас!» 1830). «От ранних лет кипит в моей крови твой жар и бурь твоих порыв мятежный», говорит Лермонтов в посвящении к «Аулу Бастунджи» (1831), обращаясь к Кавказу, «суровому царю земли»: «На севере, в стране тебе чужой, я сердцем твой, всегда и всюду твой!» Именно на вершинах величавого Кавказа поэт не ощущал разлада между мятежным сердцем и смелой мечтой. Когда раскаты грома разносились по горам, он внимал «их звуки роковые» и «в край надзвездный пылкою душой летал на колеснице громовой». в глубине его души «недоступные уму живут воспоминанья о далекой святой земле. Ни свет, ни шум земной их не убьет».

Вольнолюбивый поэт болезненно ощущает недостаток воздуха и воли как на земле вообще, так особенно у себя на родине. Он сочувственно следит за ходом политических событий во Франции 1830 года. Он сетует, что на родине «турка» мощь сильных натур «давится безвременной тоской»; «там стонет человек от рабства и цепей» («Жалоба турка», 1829). «Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете. » жалуется поэт в «Монологе» (1829).

К чему глубокие познанья, жажда славы,
Талант и пылкая любовь свободы,
Когда мы их употребить не можем?
Мы, дети севера, как здешние растенья,
Цветем недолго, быстро увядаем.
Как солнце зимнее на сером небосклоне,
Так пасмурна жизнь наша, так недолго
Ея однообразное теченье.
И душно кажется на родине,
И сердцу тяжко, и душа тоскует.

Тем не менее, наперекор всему, поэт любит жизнь, любит «обольщенья света».

«Я жить хочу!» восклицает он в стихотворении 1832 г. Он даже ищет печали и мук, как ранее искал «измен и новых чувствований» («Элегия», 1829).

Что̀ без страданий жизнь поэта
И что без бури океан?
Он хочет жить ценою муки,
Ценой томительных забот;
Он покупает неба звуки, —
Он даром славы не берет.

Так сильна в Лермонтове «жажда бытия». И временами автор «Ангела» не решается променять землю на небо.

в «Молитве» 1829 г. мятежный юноша просит Всесильного не карать его за то, что он любит «мрак земли могильный с её страстями», что редко в душу входит живых речей Его струя, за то, что часто не Богу молится он «звуком грешных песен», и ум «в заблужденьи» бродит далеко от Него. Здесь мы слышим еще покаянный тон. Но замечательно, что тут же поэт дает своему богоотступничеству такое объяснение, которое служит вместе с тем и оправданием. Чтобы вполне обратиться к Богу, ему пришлось бы подавить в себе «лаву вдохновения» и «дикие волненья» души, погасить «сей чудный пламень — всесожигающий костер», обратить «сердце в камень», остановить «голодный взор», т.-е. духовно оскопить себя. И стихотворение заканчивается характерными словами:

От страшной жажды песнопенья
Пускай, Творец, освобожусь, —
Тогда на тесный путь спасенья
К тебе я снова обращусь.

Жажда песнопенья то же, что жажда бытия. Одно немыслимо без другого, — так думает молодой Лермонтов. в земном он ищет удовлетворенья для сердца и воли, в земном он черпает и вдохновенье.
Взлелеянный на лоне вдохновенья,
С деятельной и пылкою душой,
Я не пленен небесной красотой,
Но я ищу земного упоенья, —

признается поэт другу в том же 1829 г. («К другу»). Он знает, что толпа людей, будучи «игралищем и рока, и страстей», стремится «к одной святой, неизъяснимой цели».

И я к высокому, в порыве дум живых,
И я душой летел во дни былые,
Но мне милей страдания земные —
Я к ним привык и не оставлю их.

Эти страдания юного сердца больше всего вызывались чувством любви, в котором по преимуществу сосредоточивалась его эмоциональная жизнь. Акт любви всегда сообщает особенную интенсивность функциям организма, напрягает и расширяет бытие, приобщая человека к миру других людей; любовь — лучший цвет жизни, её высшая краса; любовь — сладкая отрава, источник счастья и мук. И поэт не хочет расстаться с нею даже по смерти; как бы вторя мотивам народной песни, он готов перенести свою земную любовь в загробную жизнь. Но не так, как благочестивый и мечтательный автор «Теона и Эсхина». в стихотворении «Земля и небо» (1831) Лермонтов рассуждает:

Как землю нам больше небес не любить?
Нам небесное счастье темно,
Хоть счастье земное и меньше в сто раз,
Но мы знаем, какое оно.

Страшна в настоящем бывает душе
Грядущего темная даль, —

Мы блаженство желали б вкусить в небесах,
Но с миром расстаться нам жаль.

Что во власти y нас, то приятнее нам;
Хоть мы ищем другого порой,

Но в час расставанья мы видим ясней,
Как оно породнилось с душой.

Если бы «в раю, на третьем небе» поэт встретил образ «девы небесной», то, конечно, её небесная красота пленила бы его душу. «И я б в тот миг (не утаю) забыл о радости земной». Но —

Не для земли ты создана,
И я могу-ль тебя любить?
Другая женщина должна
Надежды юноши манить.
Ты превосходней, чем она,
Но так мила не можешь быть!

(«К деве небесной», 1831.)

«Есть рай небесный — звезды говорят», припоминает поэт-звездопоклонник по случаю смерти своего отца («Я видел тень блаженства», 1831). Ho тотчас же y него рождается скептический вопрос: «Но где же? вот вопрос, и в нем-то яд. Он сделал то, что в женском сердце я хотел сыскать отраду бытия».

Ты говоришь: есть жизнь другая,
И смело веришь ей. но я.

еще раз спрашивает себя поэт в стихотворении 1832 г. («Слова разлуки повторяя»). «Где бы ни был этот мир святой», для Лермонтова довольно одной жизни и именно земной.

Меня раздавит эта вечность,
Мне страшно здесь не отдохнуть.

Лермонтов не ждет от небес чуда: для него взгляд любимой девушки «дороже будет до конца небесных всех наград» («Вечер», 1831). Пусть тут же он называет себя «ничтожным глупцом», но преодолеть себя он не может. Когда он станет «безжизненным, холодным мертвецом», и дух его «утонет в бездне бесконечной», — «в сердце опустелом» все же сохранится «мысль о ней», которую он любил «так пламенно и так чистосердечно» («Смерть», 1830).

Люблю мучения земли
И этот образ. Он за мною
в могилу силится бежать,
Туда, где обещал мне дать
Ты (Творец) место к вечному покою.
Но чувствую, — покоя нет
И там, и там его не будет.

(«1830. Мая 16 числа».)

в посвящении к «Ангелу Смерти» (1831) поэт выражает надежду, что предсмертный поцелуй любимой девушки будет «залогом близкого свиданья в стране любви, в стране другой». Конечно, странно было бы в этих и подобных стихотворениях искать определенных представлений Лермонтова о загробном мире и вообще выдержанного религиозного миросозерцания1). Как в его ночных грезах, не исключая знаменитого «Ангела», так и здесь — перед нами больше поэтические образы и настроения, чем идеи и взгляды.

Разделяя обычные христианские воззрения, он постоянно переходит от веры к сомнению и наоборот; здесь — тревожная смена чувств, яркие искры, отлетающие от кремня — сердца, при столкновении с полярными стихиями земли и неба. Юноше, если он не позирует и не грезит, земля и земная любовь все же — дороже рая. в стихотворениях 1829—1830 гг. Лермонтов не раз представляет себя мертвецом, в груди которого по-прежнему пылает страстная любовь («Письмо», 1829 г. «Когда последнее мгновенье», 1830 г.,«Настанет день», 1830 г. Ср. также стихотворение 1831 г.; «Послушай: быть может, когда мы покинем»). Как девушка, насильно

заключенная в обитель, плачет и тоскует, так и сердце поэта бьется одним чувством — чувством любви к деве.

Смерть и бессмертье,
Жизнь и погибель

И деве, и сердцу — ничто:
У сердца
И девы

Одно лишь страданье, один лишь предмет —
Ему счастья надо, ей надобен свет. («Песня», 1831.)

Замечательно, что самое кладбище способно внушать поэту все те же думы о жизни, а не о смерти. «Там крест к кресту челом нагнулся, будто любит, будто сон земных страстей узнал в сем месте он. Вкруг тихо, сладко все, как мысль о ней!» («Кладбище», 1830.) «Премудрой мыслию» поэт вникал «в песни ада, в песни рая», и все же на земле из уст прекрасной женщины ему удавалось слышать такие «обольстительные звуки», каких нигде он не слыхал. («Бартеневой», 1830.) Есть и на земле «сладкие звуки», которые заставляют поэта забывать «вечность, небо, землю, самого себя».

И в душе они опять рождают
Сны веселых лет,

И в одежду жизни одевают
Все, чего уж нет.

Принимают образ эти звуки,
Образ милый мне;

Мнится, слышу тихий плач разлуки,
И душа в огне.

И опять безумно упиваюсь
Ядом прежних дней,

И опять я в мыслях полагаюсь
На слова людей. «Звуки», 1830.)

(Ср. «Звуки и взор» 1831.) Человеку знакома чудная песня небес, но она «мгновенна».

Немудрено:
Понятье о небесном нам дано:
Ho слишком для земли нас создал Бог,
Чтоб кто-нибудь ее запомнить мог.

Так выражалась у Лермонтова тяга к земле, воля к жизни. Тут — вторая ипостась его психической личности.

Мотивы земли непрерывно раздаются в длинном ряде лирических стихотворений Лермонтова и во множестве других произведений первого периода, которые, несмотря на их эпическую или драматическую форму, остаются глубоко субъективными.

Показательны в этом отношении уже сюжеты самых ранних произведений Лермонтова. Полное собрание его сочинений начинается простым и правдивым описанием осени («Осень», 1828), насмешкой над Эротом («Заблуждение Купидона», 1828), грустными мечтами о «последней любви», о «ржавом предков мече с задумчивой цевницей» («Цевница», 1828). размышлениями о творческом акте, когда поэт изливает свою душу, звуком громкой лиры чаруя свет, «и в тишине поет, забывшись в райском сне, вас, вас, души его кумиры» («Поэт», 1828). Кумиры эти для отрока и юноши — или девы или вольные люди. Большая часть произведений Лермонтова первого периода — гимн страсти, свободе, молодости и жизни. Пусть в посвящении к I очерку «Демона» (1829 г.) он уверяет, что его жизнь скучна, «как скучен день осенний», — молодая энергия неудержимо прорывается сквозь все осенние тона, и стих Лермонтова сверкает жемчужной пеной сильной и красивой юности. Его творческую фантазию на первых же порах населяют «байронические» образы черкесов, корсаров, преступников, «кавказских пленников», героев «Джулио» (1830), «Литвинки» (1830), «Исповеди» (1830), «Каллы» (1831), «Аула Бастунджи», «Измаила-Бея» (1832), повести «Вадим» (1831—32), драм «Испанцы» (1830), «Menschen und Leidenschaften» (1830) и «Странный человек» (1831), разнообразных «сынов вольности», включая сюда и новгородского Вадима и французского императора Наполеона. Для нас безразлично, откуда зашли к нему эти образы, от Пушкина, от Байрона или еще откуда-нибудь. Он сжился с ними; они стали его собственными созданиями. Поучительно в этом отношении сравнить хотя бы его «Корсара» с «Шильонским узником» Жуковского и «Братьями разбойниками» Пушкина, т.-е. с произведениями, которые послужили для Лермонтова прототипом. в поэмах Жуковского и отчасти Пушкина мы слышим лишь о смерти и страданиях; герой Жуковского даже примиряется и свыкается с тюрьмой. А Лермонтов придал своему герою буйную отвагу и наполнил поэму приключениями и подвигами. Молодой поэт грезит о войне («Война», 1829), о морских или, по крайней мере, волжских бурях («Моряк», 1832), о гордых детях рока, которые смело бросают вызов не только людям, но и небу. Каждый из них любит рассказывать загадочную повесть своей души, любит «исповедь», подчеркивая всякий раз, что это — именно исповедь, а не раскаяние. Даже дева, посвятившая свою жизнь «пылкой страсти вожделенью», пришла к «попу» затем, чтоб «исповедать грех сердечной», а не каяться.

Не хочу я пред Небесным
О спасеньи слезы лить
Иль спокойствием чудесным
Душу грешную омыть.
Я спешу перед тобою
Исповедать жизнь мою,
Чтоб не умертвить с собою
Все, что в жизни я люблю!

Тем большую непреклонность проявляют «байронические» герои, в своих «исповедях» повторяя один другого. Обычно в темнице, в монастыре или другой какой-нибудь неволе герой томится по свободе, по «воле-волюшке», и выше этого земного счастья не знает ничего. Вот, в монастырской тюрьме сидит «отшельник молодой, испанец родом и душой». Его могила не страшит: «там, говорят, страданье спит в холодной вечной тишине», но он молод, любит жизнь, и ему жаль расстаться с нею. «Пусть монастырский ваш закон рукою неба утвержден», говорит он седому старцу, «но в этом сердце есть другой, ему не менее святой. Ты позабыл, что седина меж этих кудрей не видна, что пламень в сердце молодом не остудишь мольбой, постом». Закон сердца для отшельника выше всего; его бурное сердце внимает «голосу любви». её «небесный лик» — дороже земли и рая.

Я о спасеньи не молюсь,
Небес и ада не боюсь.
Пусть вечно мучусь: не беда!
Ведь с ней не встречусь никогда!


И если б рай передо мной
Открыт был властью неземной,
Клянусь, я прежде, чем вступил,
У врат священных бы спросил,
Найду-ли там, среди святых,
Погибший рай надежд моих?
.
Что̀ без нея земля и рай?
Пустыя, звонкие слова,
Блестящий храм без божества.
.
О, старец! что такое рай?

И юноша не открыл старцу своей дорогой и гибельной тайны — любви к прекрасной монахине («Исповедь», 1830). Та же ситуация и те же кощунственные речи почти с буквальной точностью повторятся потом — в «Боярине Орше» (1835-6) и в «Любви мертвеца» (1840).

Приготовляясь к подвигу мести за родину, кн. Мстислав после трехнощной молитвы так характеризует свое отношение к небу и земле:
На звезды устремлял я часто взор
И на луну, небес ночных убор,
Но чувствовал, что не для них родился:
И небо не любил, хотя дивился
Пространству без начала и конца,
Завидуя судьбе сего Творца 1).
Но, потеряв отчизну и свободу,
Я вдруг нашел себя; в себе одном
Нашел спасенье целому народу,
И утонул деятельным умом
в единой мысли, может быть, напрасной
И бесполезной для страны родной,
Но, как надежда, чистой и прекрасной,
Как вольность, сильной и святой.
(«Отрывок» 1830: «Три ночи я провел без сна».)

Перед нами — боевой, протестующий романтизм, не приемлющий божественной нирваны небес. Земные мотивы этого романтизма можно назвать органическими мотивами лермонтовской поэзии, потому что за ними стоит не только психологие поэта, но, если хотите, и его физиология.

Земля и небо в психологии и творчестве Лермонтова находились в таком соотношении, что внутренняя борьба была неизбежна. Антитеза земли и неба превращалась для него в драматическую коллизию, порождала тяжелую рефлексию, которая требовала примиряющего исхода в каком-нибудь синтезе. Жизнь мучительна, когда разладилась «музыка сердца».

Со стороны людям кажется, что его разум — болен, ослеплен «желаньем вздорным». Но сам он, глубоко погрузившись в свое сердце, нашел, что его ум «не по пустякам к чему-то тайному стремился»,

К тому, чего даны в залог
С толпою звезд ночные своды,
К тому, что̀ обещал нам Бог,
И что̀-б уразуметь я мог
Через мышления и годы.

Но беда в том, что от колыбели его «грызет» пылкий и суровый нрав(«Н. Ф. И. вой», 1830). Беда в том, что в нем сильна «с небом гордая вражда».

в длинном стихотворении «1831 г. июня 11 дня» поэт делает интересную попытку разобраться в своем запутанном душевном состоянии. Кто он? что он? каковы его отношения к земному и небесному? Его душа с детских лет «чудесного искала». Часто силой мысли «в краткий час» он «жил века и жизнию иной, и о земле позабывал». Фантазия создавала образы, которые «не походили на существ земных», в которых все было «ад иль небо». Любуясь величавой «пустыней» или вершинами диких гор в часы ночи, он постигает «гармонию вселенной»; в его уме рождается «мысль о вечности». «Кто близ небес, тот не сражен земным». Но земное властно чарует его: известность, слава, любовь; хочется жить и действовать. «Я вижу, что любить как я — порок, и вижу. я слабей любить не мог», говорит поэт: «. Я не могу любовь определить, но это страсть сильнейшая! Любить — необходимость мне, и я любил всем напряжением душевных сил». Много горя приготовила ему жизнь, но «гордая душа» все вынесет: «судьба её так скоро не убьет, а лишь взбунтует». «С такой душой ты бог или злодей!» восклицает автор.

Лишь в человеке встретиться могло
Священное с порочным. Все его
Мученья происходят оттого.

Такого состояния не знают ни ангел, ни демон: «в одном все чисто, а в другом все зло». Человек же обречен на «сумерки души»; в его душе часто царит «меж радостью и горем полусвет»; «жизнь ненавистна, но и смерть страшна». Трудно, заканчивает поэт, перенесть на бумагу картину своего душевного состояния: «мысль сильна, когда размером слов не стеснена, когда свободна как игра детей, как арфы звук в молчании ночей». Тем не менее Лермонтов стремится обективировать эти «сумерки души» — порождение демона-искусителя.

в прекрасном мире — жертва тайных мук,
в созвучии вселенной — ложный звук,
Она (т.-е. душа человека) встречает блеск природы всей,
Как встретил бы улыбку палачей
Приговоренный к казни.
.
Есть демон — сокрушитель благ земных.
Он радость нам дарит на краткий миг,
Чтобы удар судьбы сразил скорей;
Враг истины, враг неба и людей,
Наш слабый дух ожесточает он,
Пока страданья не умчат, как сон,
Вее, что мы в жизни ценим только раз, —
Все, что ему еще завидно в нас. («Литвинка», 1830.)

Неслучайно у Лермонтова оказалось больше близости к демону, чем к ангелам. Среди людей он чувствует себя одиноким, «как царь воздушной» («Одиночество», 1830). «Живу, как неба властелин, в прекрасном мире, но один!» («Стансы», 1831). Земля и небо равно далеки от него. И звуки монастырского колокола он полюбил за то, что «всегда один, высокой башни мрачный властелин, он возвещает миру все, но сам, сам чужд всему — земле и небесам!» («Кто в утро зимнее», 1831). «Мир земной мне тесен, к Тебе-ж проникнуть я боюсь», говорит поэт Всесильному («Молитва», 1829). в кошмарном сне («Смерть», 1830) он понял роковую судьбу человека, обреченного на земные муки. Ему чудится, что он умер, и грудь волнует «последнее сомненье».

Я не мог
Понять, как можно чувствовать блаженство
Иль горькие страданья далеко
От той земли, где в первый раз я понял,
Что я живу, что жизнь моя безбрежна;
Где жадно я искал самопознанья,
Где столько я любил и потерял, —
Любил согласно с этим бренным телом,
Без коего любви не понимал я.

Но вдруг он «душой забылся» и был перенесен в иной мир, где не было «предметов земных». И что же?

Все было мне так ясно и понятно,
И ни о чем себя не вопрошал я,
Как будто бы вернулся я туда,
Где долго жил, где все известно мне;
И лишь едва чувствительная тягость
в моем полете мне напоминала
Мое земное, краткое изгнанье.

Вот думы, из которых психологически родился мотив «Ангела» (1831). Земля — изгнание; небо — родина. Неизвестная рука с великим шумом развернула книгу, в которой кровавыми словами был начертан «ужасный жребий» человека: «Бесплотный дух, иди и возвратись на землю. » Он принужден был снова вернуться на землю, чтобы разделить страдания людей (ср. стихотворение 1830 г. «Когда последнее мгновенье»). Увидев собственное тело, превращенное в прах, поэт изрек «дикие проклятья» на отца и мать, на всех людей, возроптал на Творца и «хотел изречь хулы на небо, хотел сказать». Но голос его замер, и он проснулся.

Так постепенно все уменьшается и уменьшается расстояние между поэтом и демоном. Если Горбач-Вадим (1831-32) казался «демоном, но не человеком», то и сам поэт в небольшом стихотворении 1830 г. с полной определенностью говорит о себе:

Я не для ангелов и рая
Всесильным Богом сотворен;
Но для чего живу, страдая, —
Про это больше знает Он.

Как демон мой, я зла избранник,
Как демон, с гордою душой
Я меж людей беспечный странник,
Для мира и небес чужой.

Прочти, мою с его судьбою
Воспоминанием сравни
И верь безжалостной душою,
Что мы на свете с ним одни.

Нам остается только последовать совету автора, перечитать повесть об его демоне и убедиться в существовании родства между поэтом и созданием его фантазии — демоном.

Демонов знали и изображали многие другие поэты. У Лермонтова свой демон (сатира «Пир Асмодея», 1830, — не в счет). в наиболее примитивной трактовке его демон не более, как «собранье зол»; сидит он, унылый и мрачный, на недвижном троне где-то на земле, «меж листьев желтых, облетевших», а не то носится «меж дымных облаков» («Мой демон», 1829). в стихотворении 1831 г. под тем же заглавием характеристика демона уже осложнена новыми чертами. По-прежнему «собранье зол», демон, летает «меж темных облаков», а на землю спускается лишь для того, чтобы творить зло и убивать веру в жизнь. Демон — неизменный спутник поэта.

И гордый демон не отстанет,
Пока живу я, от меня,
И ум мой озарять не станет
Лучом чудесного огня;
Покажет образ совершенства
И вдруг отнимет навсегда,
И, дав предчувствие блаженства,
Не даст мне счастья никогда.

И, действительно, связь с демоном окажется для Лермонтова необыкновенно длительной и роковой. в течение ряда лет поэт напрягает свои творческие силы, чтобы разгадать своего демона и воплотить его в художественном образе. Таким путем он надеялся приблизиться к самопознанию и, следовательно, к познанию мира. Образ демона — точка соприкосновения двух сфер: неба и земли. Бог и ангелы слишком далеки от человека, слишком совершенны и абстрактны, чтобы человеку возможно было сделать их обектом своих наблюдений и творчества; они — предмет веры и сладких помыслов в часы тихой ночи. А демон — постоянно тут, с человеком и в человеке. Разве не демон — та, к которой обращено следующее стихотворение 1830 г.

Как дух отчаянья и зла,
Мою ты душу обняла.
О, для чего тебе нельзя
Ее совсем взять у меня?
Моя душа — твой вечный храм,
Как божество, твой образ там:
Не от небес, лишь от него
Я жду спасенья своего.

Демонское начало живет во всех сильных людях; чувствует его в себе и Лермонтов. Демон, в сущности, решает ту же проблему о небе и земле, какая занимает Лермонтова и его поколение. Можно ли ужиться с небом? возможно ли счастье на земле?— вот о чем говорит нам история демона. Опыт демона поучителен и для людей. Без преувеличения можно сказать, что история демона, над которой так долго работал Лермонтов, является в значительной степени его собственной исповедью.

Первый очерк «Демона», относящийся еще к 1829 г. сопровождается двумя посвящениями. Из них мы узнаем, что сердце поэта еще бьется «высоким»; «в душе горят, хотя безвестней, лучи небесного огня». Но жизнь скучна и пасмурна, как день осенний; сторона «светлых вдохновений» давно забыта поэтом.

Среди людей скучаю я,
Мне впечатление не ново.
И вот печальные мечты,
Плоды душевной пустоты.

Демону (берем пока первые три очерка: 1829, 1830 и 1831 годов) и предстоит воплотить собою этот разрыв поэта с страной светлых вдохновений, печаль и пустоту его души. Психология демона всецело определяется тем, что он — между небом и землей. Он — «дух изгнанья»; «блистающий Сион» оставил он вместе с «гордым сатаною». Хотя порой его тревожат «лучших дней воспоминанья», дух гордыни — нежелание быть рабом даже перед престолом Всевышнего, — не умирает в душе демона, названного однажды «молодым». «И слишком горд я, чтоб просить у Бога вашего прощенья», говорит он монахине. От него, как и от мятежных сынов земли, которых изображал Лермонтов, можно услышать не покаяние, а лишь исповедь. Он не изменит своей гордости и внутренней свободе, как бы ни были сильны его страдания: «Я полюбил мои мученья и не могу их разлюбить». Демон Лермонтова носит постоянный эпитет «печальный»; «угрюмо жизнь его текла, как жизнь развалин»; всегда один бродит он среди миров, не смешиваясь «с толпою грозной злых духов»; «боясь лучей, бежал он тьму»; он «душой измученною болен». Эти душевные муки демона делают его человечным, приближают его к человеку. Он несет гибель людям, но делает это не с спокойной уверенностью сатаны: он отравлен ядом рефлексии и стоит по ту сторону добра и зла («не зная ни добра, ни зла»). Пусть в момент своей роковой клятвы он обещал не знать любви и добра: это было в минуту борьбы с небом, но любовь доступна его сердцу. Сюжет, разработанный Лермонтовым в первых двух очерках (третий только начат), всецело построен на идее возможного возрождения демона через любовь. Как сам автор (ср. стихотворения «Звуки», 1830 г. и«Звуки и взор», 1831), демон «нарушил клятвы роковые», познав прелесть земных звуков и любви. Если бы не вмешательство ангела, который снова вызвал в демоне «мщенье, ненависть и злобу», — любовь могла бы воскресить «духа изгнанья». «Любить он может. может. И в самом деле любит он», — уверяет автор. Влюбленный демон удаляется «от силы адской» и начинает творить добро людям (путнику освещает дорогу, охраняет пришлеца). И когда это святое чувство было загублено в нем вспышкой злобы, вызванной ангелом, поэт простодушно замечает:

Как жалко! он уже хотел
На путь спасенья возвратиться,
Забыть толпу недобрых дел,
Позволить сердцу оживиться,
Творцу природы, может быть,
Внушил бы демон сожаленье,
И благодатное прощенье
Ему б случилось получить.

Понятно после этого, почему в финальной сцене поэт дал демону право «улыбкой горькой» упрекнуть «посла потерянного рая». Побежденный «искуситель-гений» внутренне торжествует победу.

в родстве с демоном находится Азраил с его неудачной любовью к земной деве. Поэма о нем относится к 1831 г. когда писался третий очерк «Демона» и «Ангел». «Полуземной, полунебесный», «изгнанник, существо сильное и побежденное», не ангел и не демон, — Азраил наказан бессмертьем и любовью ко «всему мгновенному». в его «надменном и полном огня» сердце вспыхнула земная любовь. Как страстный любовник, ожидает он свидания с девой и утешает себя надеждой, что, когда он раскроет перед ней свою душу, покажет ей «мир и вечность», — она поймет его мечты, поймет, как велик он и жалок, уронит над ним слезу и «смягчит Творца молитвой молодой». Как святыню, будет он беречь воспоминание об этом мгновении и не откажется от этого счастья, хотя бы на него восстал «весь ад». Дева, по желанию матери, предпочла выйти замуж за «славного воина», шлем которого «блестит как жар» и меч опаснее молнии. Хорошо, по крайней мере, то, что она попросила Азраила рассказать свою повесть, и мы узнали, какой образ неземного существа грезился в это время Лермонтову. «Когда еще ряды светил земли не знали меж собой». Азраил уже существовал, «смотрел очами и душой, молился, действовал, любил». Он был наделен великой властью, «летал как мысль, куда хотел», но не был ангелом. Часто видал он ангелов, внимал их громким песням и завидовал их безмятежному блаженству: «их светлый ум безвестной цели не искал, любовью грешной не страдал, не знал пристрастия к вещам, — он вес был отдан небесам». Азраил же страстно искал,«чего, быть-может, нет» — творенье, сходное с ним «хотя бы мукою одной». Не человека ли? И возроптал он на Бога, который дал ему душу «бессмертную, может быть», способность верить и любить, но сделал его «игрушкой», глупцом, осужденным гоняться за пустым призраком. Бог не любит ропота. Наказание обрушилось на его главу, его постигло то, «что лишь с возвышенным умом и с непреклонною душой изведать велено судьбой». «За безумный сон, за миг» Азраил «столетьями наказан»; рука Творца раздробила его звезду, и ему не было пристанища. Когда народилась земля, он стал жить меж людей и,«бессмертный, смертную» полюбил.

Когда-же род людей пройдет
И землю вечность разобьет, —
Услышав грозную трубу,
Я в новый удалюся мир,
И стану там, как прежде сир,
Свою оплакивать судьбу, —

заканчивает Азраил свою чудную повесть. Ничего хорошего не ждет он для себя от «нового мира», который сменит землю, а теперь, готовый верить, что дева любит его, на миг он чувствует себя счастливым:

Мой ум светлей отныне стал,
И, признаюсь, лишь в этот час
Я умереть бы не желал.

Демон и Азраил на небе не нашли сочувственного понимания своих тревог, а встретили одну суровую жестокость; «несправедливый» приговор небесного абсолютизма обрек их на мучительное одиночество; только любовь могла бы вывести их из этого состояния, приобщить их к счастью людей, но Азраила обманула непрочная любовь девы, а счастью демона помешал ангел, который «весь был отдан небесам». Потребность их сердца не была удовлетворена, и они не могли с небом примириться.

Некогда Ангел Смерти способен был проникаться жалостью к людям и самовольно одухотворял их бренное тело. в поэме «Ангел Смерти» этот поступок ангела прошел безнаказанно. Но, видимо, не всегда бывало так. в повести «Вадим» (1831—32) Ольга сравнивается с ангелом, «изгнанным из рая за то, что слишком сожалел о человечестве». И Демон и Азраил наделены отчасти функциями ангелов смерти. Не отсюда ли и их особое влечение к людям? не подверглись ли они изгнанию отчасти и за свою слишком сильную любовь к человечеству, за любовь ко «всему мгновенному»? За пределами ясного сознания поэта происходит какая-то контаминация родственных образов.

Читатель в сомнении, не на стороне ли «духа гордости и отверженья» находится сам Лермонтов и не осуждает ли он небесный и ангельский ригоризм. Небо не отвергнуто, но брошена тень на мир, где в сущности нет полной гармонии и абсолютного мира, где не терпят гордых, независимых натур, где требуют слепой покорности и незнания. Демон не захотел райского блаженства; не могла бы примириться с требованиями неба и мятежная душа Лермонтова. Напрасно думает он подавить в себе «любовь безбрежную»: «влеченье души нельзя нам побеждать»; поэт убедился, что его краткий покой — «лишь глас залетный херувима над сонной демонов толпой» («К себе», 1831). в своем отношении к любимой девушке он примеряет позу демона и, обращаясь к ней, повторяет речи духа-искусителя:

Послушай: быть может, когда мы покинем
Навек этот мир, где душою так стынем;

Быть может, в стране, где не знают обману, —
Ты ангелом будешь, я демоном стану.

Клянися тогда позабыть, дорогая,
Для прежняго друга все счастие рая?

Пусть мрачный изгнанник, судьбой осужденный,
Тебе будет раем — а ты мне вселенной. («Послушай»,

А в одном из посвящений ко II очерку «Демона» (в акад. издании, II, 413) уже прямо применяет к себе и своей «Мадонне» повесть о демоне и деве:

Как демон хладный и суровый,
Я в мире веселился злом;
Обманы были мне не новы,
И яд был на сердце моем.

Теперь, как мрачный этот гений,
Я близ тебя опять воскрес
Для непорочных наслаждений,
И для надежд, и для небес.

Автор «Ангела» одновременно (1831) работает над «Демоном» и пишет свои стихотворения: «Поток» и «Земля и небо». Это — существенный факт. Власть земли вместе с демонизмом и «сверхчеловечеством» удачно борется с властью неба, с святыми грезами об ангельском мире, потому что в мотивах первой категории сказывается наиболее сильная сторона его психологии, потому что их источником является не фантазия с её изменчивыми призраками, а сердце, воля и ум (Ср. «Исповедь», 1831 г. «Я верю»). Как демон, Лермонтов пока между небом и землей и, естественно, ближе к земле, чем к небу. Его «дом» — «везде, где есть небесный свод».

До самых звезд он кровлей досягает,
И от одной стены к другой —

Далекий путь, который измеряет
Жилец не взором, но душой.

в сердце человека есть «святое вечности зерно» — «чувство правды», которое стремится «в краткий миг» обнять «пространство без границ, теченье века». Для этого чувства и построен Всемогущим «прекрасный дом».

И осужден страдать я долго в нем,
И в нем лишь буду я спокоен. («Мой дом», 1830.)

Смысл земной жизни начинает раскрываться: он — в выявлении человеком его божественной сущности, в осуществлении чувства правды, в исканиях человека и в полноте земного бытия. Религиозно-философская идея оправдания человека вложена Лермонтовым в следующее стихотворение 1831 г.

Когда б в покорности незнанья
Нас жить Создатель осудил,
Неисполнимые желанья
Он в нашу душу б не вложил.
Он не позволил бы стремиться
К тому, что не должно свершиться;
Он не позволил бы искать
в себе и в мире совершенства, —
Когда б нам полного блаженства
Не должно вечно было знать.

«На небе иль в другой пустыне», но есть такое место, «где любовь предстанет нам, как ангел нежный». в душе, «где все земное», живет святое чувство — «надежда, бог грядущих дней» (ср. во втором очерке «Демона» 1830 г. «песнь монахини»). Так санкционированы мятежные порывы души человеческой: они — от Бога. Так пока разрешалась дилемма — земля или небо. Просвет уже виден.

Поделиться с друзьями:

Мотив земли и неба в творчестве Лермонтова

Картинка Анализ стихотворения Лермонтова Земля и небо № 3

27 августа 2009

Один из важнейших мотивов творчества М. Ю. Лермонтова — Земля и Небо в противостоянии их символических значений. Издревле понятия Неба и Земли символизировали Дух и Плоть, возвышенное и обыденное, абсолютное Добро и абстрактное Зло. Лермонтов не отрицает этих значений, но, опираясь на них, ставит свои акценты, наполняет абстрактные категории личностным содержанием. Поэт видит смысл этих понятий в соотнесении с конкретной личностью.

Осмысливая библейские сказания, поэт стремится воссоздать начальный их смысл. Без поправки на века толкований, увидеть плоть этих легенд. И тогда его Демон перестает быть вместилищем порока. Перед нами открывается мятущаяся душа падшего Ангела, усомнившегося в мудрости Бога, в однозначности Добра — и отвергшая Его. Таким образом, сомнение, духовный поиск — исток зла и проклятье. Но этим «злом» движется мир! Безусловная вера в Господнюю мудрость приводит к остановке пути, к духовному тупику! И «Дух отрицанья, дух сомненья», Демон, избирает свой путь — путь бесконечного одинокого поиска. Образы Демона и Ангела воплощают для Лермонтова столкновение непримиримых идей вечного сомнения и безусловной веры.

В стихотворении «Ангел» поэт создает картину начала земного пути души. В «мир печали и слез» душа попадает, сохранив воспоминание о «песне святой» Ангела. Это воспоминание претворяется в тягу к идеалу, к абсолютному совершенству, тягу, томящую душу:

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.

И это же «воспоминание» души о Небе, о недостижимом идеале, становится дьявольским искусом. Вспомним стихотворение «Мой демон»:

И гордый демон не отстанет,

Пока живу я, от меня.

И ум мой озарять он станет

Лучом чудесного огня;

Покажет образ совершенства

И вдруг отнимет навсегда

И, дав предчувствие блаженства,

Не даст мне счастья никогда.

Земля и Небо в понимании Лермонтова не просто противостоят друг другу. Они, выражая разноплановые силы, существуют только в своем единении, во взаимопроникновении. Удивительное философское осмысление сути человека дает Лермонтов в стихотворении «1831-го июня 11-го дня»:

Есть время — леденеет быстрый ум;

Есть сумерки души, когда предмет

Желаний мрачен: усыпленье дум;

Меж радостью и горем полусвет;

Душа сама собою стеснена,

Жизнь ненавистна, но и смерть страшна.

Находишь корень мук в себе самом,

И небо обвинить нельзя ни в чем.

Лишь в человеке встретиться могло

Священное с порочным. Все его

Мученья происходят оттого.

Это стихотворение очень многое объясняет в духовном мире лирического героя Лермонтова, Человек сложнее просто добра и просто зла, поэтому душа его состоит из сопряжения ангельских и демонических сил. Этот хаос противоречий по самой сути своей устремлен к достижению гармонии. Поэтому так важна космичность лермонтовского творчества: тяготение к Космосу как к высшей гармонии, абсолютному идеалу — единственный и естественный путь преодоления внутренних противоречий личности.

Сочинение на тему: «Небо» и «земля» в лирике Лермонтова

Картинка Анализ стихотворения Лермонтова Земля и небо № 4

«Небо» и «земля» в лирике М.Ю. Лермонтова

В философской лирике М.Ю. Лермонтова ощутима вера в потусторонний мир. Поэт признает доземное и послеземное существование души («Ангел»). Однако земная жизнь и жизнь вечная в творчестве Лермонтова противопоставлены — это веч­ная антитеза земли и неба в его стихах:

Чем ты несчастлив? —

Скажут мне люди.

Тем я несчастлив,

Добрые люди, что звезды и небо — Звезды и небо! — а я человек.

Антитеза земли и неба доведена у Лермонтова до крайних пределов, в основе ее лежит принцип дуализма, учение о про­тивостоянии двух полярных начал — души и тела. Душа чело­веческая небесного, божественного происхождения, тело — зем­ной прах. Этот дуалистический принцип лежит в основе традиционной религии, а также мистики и идеализма. Как отмечает П.Н. Сакулин, Лермонтов не занимался ни философией, ни мистикой. Но он стремился постигнуть религиозный смысл жизни. И «принес землю на заклание небу. Небом он мерит землю, ангелами — людей». Отсюда — резкая контрастность в произведениях поэта, дисгармоничность сознания его лири­ческого героя.

Земля и небо у Лермонтова противостоят друг другу как две враждебные стихии. Душе, хранящей память о песне ангела («Ан­гел»), уже скучны земные песни. Земная жизнь — «не что иное, как тетрадь с давно известными стихами» («Sentenz»). Перед смер­тью человек убеждается, что золотая чаша жизни — пуста, что «в ней напиток был — мечта» («Чаша жизни»). Человек ничто­жен по сравнению с небом, он -«земной червь». Над землей же, этим гнездом «разврата, безумства и печали» царит «гигант все­сильный» — смерть. И образ ее становится порой кошмаром для поэта («Ночь II»).

Вместе с тем, он страстно привязан к земле, душой его владе­ет «неудержимая жажда бытия»:

Как землю нам больше небес не любить?

Нам небесное счастье темно;

Хоть счастье земное и меньше в сто раз,

Но мы знаем, какое оно.

В другом стихотворении — «Молитва» — поэт вновь говорит о своих земных привязанностях. В произведении кольцевая ком­позиция. В первой части стихотворения герой обращается к все­вышнему, мы видим своеобразное покаяние его, где он расска­зывает о своих заблужденьях, волненьях, страстях. Молитва о прощении здесь как будто отходит на второй план. Причем рас­сказ о «грехах» представляет собой своеобразную смысловую гра­дацию: «мрак земли могильный С ее страстями я люблю», «ред­ко в душу входит Живых речей твоих струя», «В заблужденье бро­дит Мой ум далеко от тебя», «лава вдохновенья Клокочет на гру­ди моей», «дикие волненья», «мир земной мне тесен», и, наконец, наивысший грех — поэзия стала кумиром героя («И часто звуком грешных песен Я, боже, не тебе молюсь»). Вторая часть — это просьба освободить его от «страшной жажды песно- пенья», которая заменяет ему Бога. И в финале поэт вновь обра­щается к небу:

От страшной жажды песнопенья Пускай, творец, освобожусь,

Тогда на тесный путь спасенья К тебе я снова обращусь.

Но что же представляет собой иное бытие? Это особый мир, где нет суетности, злобы, жестокости. Душа поэта с детских лет «чудесного искала», стремилась оторваться от земли. Небо, звез­ды, луна — неизменные атрибуты любимого пейзажа Лермонто­ва. Во многих стихотворениях поэт изображает, как душа осво­бождается от своих земных качеств в загробном мире и преобра­жается:

И смерть пришла, наступило за гробом свиданье,

Но в мире новом друг друга они не узнали.

(«Они любили друг друга так долго и нежно…»)

Однако это преображение, утрата человеком своих индиви­дуальных качеств — все это пугает поэта, и поэтому зачастую он чувствует свою отдаленность и от земли, и от неба, а порой и вовсе отрицает загробный мир («Отрывок — На жизнь надеяться страшась», «Я видел тень блаженства», «Смерть»).

Как замечает С.В. Шувалов, М.Ю. Лермонтов признает и су­ществование Бога, который всезнающ, всесилен, но вместе с тем Бог — грозный судья, ответственный не только за добро, но и зло, дарящее на земле. Поэтому во многих произведениях по­эта звучат богоборческие мотивы. Он часто обижается на свою судьбу, Бог не дает сбыться надеждам его юности:

Зачем так горько прекословил Надеждам юности моей.

(«Гляжу на будущность с боязнью»)

Основное чувство лирического героя этих стихотворений — душевная усталость, готовность обрести иной мир, горестное сознание пустоты своего земного существования:

Земле я отдал дань земную Любви, надежд, добра и зла;

Начать готов я жизнь другую,

Молчу и жду: пора пришла;

Я в мире не оставлю брата,

И тьмой и холодом объята Душа усталая моя…

В известном стихотворении «Благодарность» поэт ироничес­ки благодарит Бога «за горечь слез», «за месть врагов и клевету друзей» и просит у Творца скорейшего избавления — смерти:

Устрой лишь так, чтобы Тебя отныне Недолго я еще благодарил.

Отметим, что особенностью религиозного чувства Лермон­това было особое отношение к природе. По мнению поэта, Бог присутствует в природе, обращаясь к ней, можно познать ее Со­здателя. В зрелой лирике поэта мы находим ряд стихотворений, проникнутых искренней верой: «Ветка Палестины», «Молитва» («В минуту жизни трудную…»), «Ребенку». Душа лирического героя через созерцание природы здесь вновь устремляется к небу:

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе, —

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу бога…

Таким образом, смысл земной жизни, по мысли поэта, — в выявлении человеком его божественной сущности, в осуществ­лении справедливости, в исканиях и полноте земной жизни.

Здесь искали:
  • небесное и земное временное и вечное в лирике лермонтова
  • сочинение на тему земля и небо в лирике лермонтова
  • земля и небо в лирике лермонтова

Стихотворение Лермонтова М.Ю.
«Земля и небо»

"Земля и небо"

Как землю нам больше небес не любить?
Нам небесное счастье темно;
Хоть счастье земное и меньше в сто раз,
Но мы знаем, какое оно.
О надеждах и муках былых вспоминать
В нас тайная склонность кипит;
Нас тревожит неверность надежды земной,
А краткость печали смешит.
Страшна в настоящем бывает душе
Грядущего темная даль;
Мы блаженство желали б вкусить в небесах,
Но с миром расстаться нам жаль.
Что во власти у нас, то приятнее нам,
Хоть мы ищем другого порой,
Но в час расставанья мы видим ясней,
Как оно породнилось с душой.
Дай руку мне, склонись к груди поэта,
Свою судьбу соедини с моей:
Как ты, мой друг, я не рожден для света
И не умею жить среди людей;
Я не имел ни время, ни охоты
Делить их шум, их мелкие заботы,
Любовь мое все сердце заняла,
И что ж, взгляни на бледный цвет чела.
На нем ты видишь след страстей уснувших,
Так рано обуявших жизнь мою;
Не льстит мне вспоминанье дней минувших,
Я одинок над пропастью стою,
Где все мое подавлено судьбою;
Так куст растет над бездною морскою,
И лист, грозой оборванный, плывет
Но произволу странствующих вод.

Стихотворение Лермонтова М.Ю. - Земля и небо

См. также Михаил Лермонтов - стихи (Лермонтов М. Ю.) :

Златой младых людей и беспечальной век.
Златой младых людей и беспечальной век Кто хочет огорчить, тот сам не.

Злобное примирение г.Сумарокова с г.Тредиаковским
С Сотином, что за вздор? Аколаст примирился; Конечно, третей член к н.

Послушайте стихотворение Лермонтова Земля и небо

Темы соседних сочинений

Картинка к сочинению анализ стихотворения Земля и небо

Анализ стихотворения Лермонтова Земля и небо