Анализ стихотворения Лермонтова Щерба



Анализ стихотворения Лермонтова «Отчего»

«ОТЧЕГО» (1840) — один из шедевров любовной лирики позднего творчества Лермонтова. Короткое, всего шесть строк, но исключительно ёмкое по внутренней смысловой организации стихотворение, связано с княгиней М.А.Щербатовой.

Это монолог, в котором Лермонтов предсказывает её будущее. Поэта привлекала не только красота этой женщины, но и её незаурядность, свобода и независимость от мнения света. Отголоски светских сплетен и пересудов нашли отражение в этом стихотворении. Чувства, которыми проникнуто лирическое размышление, — грусть, тревога и горечь.

Миниатюра выполнена в виде ответа на вопрос «Отчего?». Лирический герой дважды кратко отвечает на него в первой и последней строчках: «Мне грустно, потому что я тебя люблю», «Мне грустно … потому что весело тебе». Оба ответа парадоксальны. В первом переплетаются мотивы любви и грусти. Героиня не чувствует опасности, ей «весело».

Лирический герой искренне желает ей счастья и осознаёт его невозможность. Парадокс второго ответа объясняется горестными знаниями законов жизни и света. Судьба красивой женщины, наделённой «цветущей молодость», искренней весёлостью, жизнерадостностью, в свете обречена на «молвы коварное гоненье»: «За каждый светлый день иль сладкое мгновенье / Слезами и тоской заплатишь ты судьбе», — предсказывает он её будущее. За обоими ответами кроется пермонтовское мироощущение (антитеза «живой человек и мертвенная толпа, свет»). Чтобы подчеркнуть трагизм судьбы героини, поэт использует кольцевую композицию.

Загрузка...

В стихотворении два проникающих друг в друга временных плана: настоящее и будущее. Настоящее связано с чувствами лирического героя («люблю», «знаю», «грустно») и настроением героини («весело»), будущее-с героиней («не пощадит», «заплатишь»).

Сейчас «молодость цветущая» героини, «светлый день», потом — «коварное гоненье», «слёзы», «тоска». Герой находится как бы над ситуацией, смотрит на неё из будущего. Он «видит судьбу молодой женщины … уже свершившейся»

Афористичность концовки, построенной на антитезе, передаётся через контрастные состояния: «мне грустно» — «весело тебе».
Стихотворение написано «медлительным» шестистопным ямбом, благодаря которому создаётся естественность речи. В миниатюре немного средств выразительности, но в то же время она поэтична. Инверсии придают глубину стиху («молодость цветущую твою», «молвы коварное гоненье», «заплатишь ты»).

О стихотворении «Отчего» С восторгом писал Белинский: «Это вздох музыки, это мелодия грусти, это кроткое страдание любви, последняя дань нежно и глубоко любимому предмету от растерзанного и смиренного бурею судьбы сердца! < … > Здесь говорит одно чувство, которое так полно, что не требует поэтических образов для своего выражения…».

/ Щерба о Лермонтове

Л.В. Щерба. «Сосна» Лермонтова в сравнении с ее немецким прототипом

Я уже неоднократно высказывался устно и печатно о том, что нашей культуре издавна не хватает умения внимательно читать и что нам надо поучиться этому искусству у французов. Это особенно важно сейчас, когда мы создаем новые кадры и читателей и писателей. И я буду счастлив, если мои опыты пересаживания французского explication du texte (так называются соответственные упражнения во французских школах, средних и высших) найдут подражателей и помогут делу строительства новой, социалистической культуры в нашей стране.

Лермонтовское стихотворение, поставленное в подзаголовке, выбрано мною потому, что оно является переводом стихотворения Heine «Ein Fichtenbaum stellt einsam». Благодаря наличию термина для сравнения выразительные средства обоих языков обнаруживаются таким образом гораздо легче, что и подтверждает другую мою, тоже неоднократно высказывавшуюся мысль о значении знания иностранных языков для лучшего понимания родного. Только, конечно, не интуитивного знания, получавшегося от гувернанток, а сознательного знания, получающегося в результате упорного чтения текстов под руководством опытного и умного преподавателя.

Дюшен называет перевод Лермонтова точным, и, действительно, он может быть назван с формальной точки зрения довольно точным. В дальнейшем, путем подробного лингвистического анализа, я постараюсь показать, что лермонтовское стихотворение является хотя и прекрасной, но совершенно самостоятельной пьесой, очень далекой от своего quasi-оригинала.

Ein Fichtenbaum steht einsam

Im Norden auf kahler Höh!

Ihn schläfert, mit weisser Decke

Umhüllen ihn Eis und Schnee.

Er träumt von einer Palme,

Die fern im Morgenland

Einsam und schwelgend trauert

На севере диком стоит одиноко

На голой вершине сосна

И дремлет качаясь, и снегом сыпучим

Одета, как ризой, она.

И снится ей все, что в пустыне далекой,

В том крае, где солнца восход,

Одна и грустна на утесе горючем

Прекрасная пальма растет.

Fichtenbaum. что значит «пихта», Лермонтов передал словом сосна. В этом нет ничего удивительного, так как в русско-немецкой словарной традицииFichte и до сих пор переводится черезсосна. так же как и словоKiefer и обратно –пихта исосна переводятся черезFichte ,Fihtenbaum. В самой Германии словоFichte во многих местностях употребляется в смысле «сосна», и, по всей вероятности, Гейне под Fichtenbaum понимал именно «сосну».

Для образа, созданного Лермонтовым, сосна, как мы увидим дальше, не совсем годится, между тем как для Гейне ботаническая порода дерева совершенно неважна, что доказывается, между прочим, тем, что другие русские переводчики перевели Fichtenbaum кедром (Тютчев, Фет, Майков), а другие дажедубом (Вейнберг). Зато совершенно очевидно уже из этих переводов, что мужеский род (Fichtenbaum. а неFichte ) не случаен и что в своем противоположении женскому родуPalme он создаст образ мужской неудовлетворенной любви к далекой, а потому недоступной женщине, Лермонтов женским родомсосны отнял у образа всю его любовную устремленность и превратил сильную мужскую любовь в прекраснодушные мечты. В связи с этим стоят и почти все прочие отступления русского перевода.

По-немецки психологическим и грамматическим подлежащим является стоящее на первом месте Fichtenbaum. которое, таким образом, и является героем пьесы. По-русскисосна сделана психологическим сказуемым и, стоя на конце фразы, как бы отвечает на вопрос: «Кто стоит одиноко?» Ответ мало содержательный, так как ничего не разъясняет нам; но сейчас для нас это и неважно – важно только подчеркнуть, что у Лермонтова сосна лишена той действенной индивидуальности, которую она имеет в немецком оригинале как подлежащее.

Далее, по-русски, в противоположность немецкому, обстоятельственные слова на севере диком вынесены вперед, благодаря чему получается вместо сдержанного делового тона немецкого оригинала тон эпический, тон благодушного рассказа.

В лексическом отношении ничего существенного нельзя возразить против лермонтовского перевода. Прибавка эпитета дикий вполне приемлема, так как раскрывает словосевер именно с нужной стороны, подчеркивая одиночество. Передачаauf kahler Höh черезна голой вершине вполне законна, вопреки Дюшену, который думал, что надо перевестина лысой вершине. Ведь мы говоримголый череп ,голое дерево ,голые скалы ,голая местность и т. д.

Steht einsam было бы, может быть, лучше и точнее перевестистоит одинокая илистоит в одиночестве. чтобы больше подчеркнуть формальный характер глаголаstehen и выдвинуть идею одиночества как основной признак; однако и лермонтовский перевод все же никак не искажает оригинала.

И дремлет качаясь. как переводihn schläfert на первый взгляд, тоже не является чересчур большим отступлением, ибокачаясь вводится естественными ассоциациями сдремлет. что же касается материальной стороны образа, тоauf kahler Höh предположить ветер более чем естественно.Дремлет вместо дословноей спится не придает состоянию чересчур активного характера, так как самое понятие «дремлет» лишено этой активности.

Однако все же в русском тексте исчезает идея внешних сил, обусловливающих сонливость, сил, на которые указывает немецкая безличная форма; и это в связи с прибавкой слова качаясь. направляющего мысль на образ баюкания, сладостной дремоты, чего уже в оригинале абсолютно нет:ihn schläfert лучше было бы перевестиего морит сон. причем этот сон вовсе не обязательно сладкий.

Любопытно отметить, что Тютчев еще более, чем Лермонтов, развил идею сладкого сна и идею ветра (эту последнюю не без некоторого внутреннего противоречия, на что указал еще Шаров):

И сладко заснул он в инистой мгле,

И сон его вьюга лелеет.

Зато Фет был сдержаннее и ближе к оригиналу:

Он дремлет сурово покрытый

И снежным и льдяным покровом.

Также и Овсянико-Куликовский («Вопросы психологии творчества»):

И дремлет, и белым покровом

Одели ее снег и лед.

Любопытно отметить и то, что в обоих известных черновых набросках интересующего нас стихотворения фигурирует слово качаясь. очевидно, оно очень подходило к идее Лермонтова.

Следующая фраза представляет собой едва ли не центральное место для понимания немецкого стихотворения, место, которое Лермонтов коренным образом изменил в связи со своими умонастроениями. По-немецки покров (Decke ) сосны образуют лед и снег; по-русски –снег сыпучий. Очевидно, что первое сковывает, а второе лежит мягко и может лишь содействовать впечатлению волшебной сказки, вводимому словамии дремлет качаясь и усугубляемому сверкающей очевидно на солнцеризой. в которую превратилосьDecke .

Лермонтова не смущают ни ветер, который предполагается его же вставкой слова качаясь и от которого снег должен был бы облетать, ни сосна, на которой сыпучий снег никак не держится, – ему нужен красивый поэтический образ, уничтожающий трагедию немецкого оригинала, и он рисует всем нам знакомый восхитительный, хотя и несколько меланхоличный, облик ели, густо обсыпанной легким снегом, который сверкает на солнце.

Что для Гейне образы Eis und Schnee были более важны, чемweisse Decke. явствует из порядка слов, из того, что грамматическое подлежащееEis und Schnee он сделал психологическим сказуемым (ср.Der neue Direktor kommt heute иHeute kommt der neue Direktor ): «белым покровом облегают ее лед и снег» звучит точный, более или менее угаданный Фетом и Овсянико-Куликовским перевод, который показывает недвусмысленно, чтоFichtenbaum находится не только в одиночестве, но и в суровом заточении, лишаются его возможности действовать (ср. безличную форму –ihn schläfert ).

Во второй строфе почти все известные мне переводчики понимают er träumt как «ей снится» или «видится во сне» (только Майков переводитдремлет и видит ), т.е. переводят личную конструкцию – безличной и не хотят пониматьträumen как «мечтать». Между тем наличие этого значения в немецком несомненно. При этом надо отметить, что значение это выражается исключительно личной формой, тогда как значение «сниться» может выражаться и лично и безлично.

Я полагаю, что такой пропасти, как в русском между «видеть во сне» и «мечтать», в немецком нет и что поэтому личное träumen. в противоположность безличному, не всегда можно переводитьвидеть во сне ; оно имеет на самом деле более общее недифференцированное значение «мечтать, воображать (во сне или наяву)», реализуясь по-разному, в зависимости от контекста. В данном случае ввидуihn schläfert предшествующей строфыer träumt. по-видимому, реализуется в смысле «мечтает в полусне, в забытье» или «грезит», как и переводит Шаров.

Во всяком случае перевод снится ей своей безличной формой, подчеркивающей независимость действия от личной воли, является неправильным и искажает образ Гейне в том же направлении, в каком он искажен заменойFichtenbaum сосной. т.е. лишая его волевой направленности. Это продолжается и дальше тем, что точное указание оригинала на непосредственный объект мечтаний (von einer Palme ) заменено длинным придаточным предложением о нахождении где-то «прекрасной пальмы». Точнее было бы в данном случае, если не правильноеон мечтает об одной пальме. то по крайней мереей снится одна пальма. почти как и находим в одном из черновых вариантов, но от чего Лермонтов, по-видимому, сознательно отступил в окончательной редакции.

Fern переведено в пустыне далекой. Так как пальма вообще связана для нас с пустыней, и так какauf brennender Felsenwand действительно дает повод говорить о какой-то знойной грозной пустыне, то прибавка эта в общем вполне законна. Однако Лермонтов все сделал, чтобы не только обезвредить эту пустыню, но даже обратить ее на службу своей идее: он снабдил ее эпитетомдалекая. превратив таким образом реальную пустыню в легендарную сказочную и желанную страну, и развил еще целым выражениемв том крае, где солнца восход выражением, которое переводит лаконичное немецкоеim Morgenland и которое тоже в своем многословии напоминает сказочный стиль.

Поэтому перевод в одном из черновых вариантов далекой восточной земле несомненно не только дословнее, но и точнее передает сухое и небогатое ассоциациямиfern im Morgenland оригинала, хотя и в этом варианте превращение самостоятельного немецкогоfern в эпитетдалекая квосточной земле ослабляет впечатление. Дело в том, что немецкое наречиеfern. по-видимому, не имеет того романтического ореола, не вызывает тех сладких ощущений, которые связаны с русскимдалекий (а может быть, и с немецким прилагательнымfern. Что касается окончательной лермонтовской редакции, то она, несомненно, сделана в эпическом, сказочном тоне и, по-видимому, совершенно сознательно создает благодушное настроение.

Что в последних двух стихах trauert передано через описательное глагольное выражениегрустна растет. в этом нет, конечно, решительно ничего неправильного; ногрустить – плохой перевод дляtrauern. в русской грусти много сладости, которой вовсе нет в немецкомtrauern. Следовательно, опять мы видим ослабление впечатления, уничтожение трагической концепции оригинала.

Далее, хотя schweigend осталось без перевода не без некоторого основания (так как одиночество, конечно, подразумевает молчание), однако в этом обеднении выражения опять-таки приходится видеть ослабление трагического, присущего немецкому оригиналу. В том же направлении действует и произвольная прибавка эпитетапрекрасная к пальме, ничем не обоснованная в немецком тексте и усиливающая, как и сверкающая снегом ель, сказочность и поэтичность лермонтовских образов.

Перевод auf brennender Felsenwani черезна утесе горючем вызывает, с одной стороны, сказочное впечатление этим фольклорнымгорючий. а с другой стороны, на много градусов ослабляет немецкоеbrennend – «пылающий». Дело в том, что живое значение слова горючий – это «способный к горению, легко воспламеняющийся». Употребляемое нами сочетаниегорючие слезы истолковывается иногда какгорькие слезы. и лишь филологическое образование дает нам понимание словагорючий как «горячий, жаркий». Наше естественное этимологическое чутье ведет нас скорее к глаголугоревать, горюющий. что, конечно, является лишь намечающейся Volksethymologie, но что, однако, отнимает у слова всякую действенность. Едва ли это было иначе во времена Лермонтова. Во всяком случае ни «Русский словарь АН» 1848 г. ни Даль не дают значения «горячий, жаркий», которое появляется лишь у Грота в «Русском словаре АН» 1895 г. но, очевидно, не как живое слово.

Далее, утес. как в общем, конечно, верный перевод немецкогоFelsenwand. на самом деле уничтожает внутреннюю форму немецкого слова:Wand. как вторая часть сложного слова, применяется к абсолютно отвесным скалам (ср. Eigerwand в Швейцарии, недалеко от Интерлакена). Таким образом, Гейне говорит о неприступной, накаляемой солнцем скале, и весь образPalme, die auf brennender Felsenwand trauert выясняется, как образ удрученной женщины, находящейся в тяжелом заточении, в тяжелой неволе.

Что в немецком тексте центр тяжести лежит именно в словах auf brennender Felsenwand. явствует из того, что эти слова поставлены после глагола вопреки формальному правилу, которое требовало бы следующего порядка слов;die auf brennender Fetsenwand einsam und schweigend trauert. Но еще больше явствует это из ритмики: дело в том, что синтаксически тесно связанныеtrauert иauf brennender Felsenwand разорваны стихоразделом и что получившееся таким образом enjambement выделяет оба элемента, особенно последний, который заключает и все стихотворение.

А что Лермонтову не подходила внутренняя форма оригинала, видно из того, что на жаркой скале ина дикой а знойной стене своих черновых набросков он заменилна утесе горючем в окончательной редакции.

Из проделанного лингвистического анализа следует совершенно недвусмысленно, что сущность стихотворения Гейне сводится к тому, что некий мужчина, скованный по рукам и по ногам внешними обстоятельствами, стремится к недоступной для него и тоже находящейся в тяжелом заточении женщине, а сущность стихотворения Лермонтова – к тому, что некое одинокое существо благодушно мечтает о каком-то далеком, прекрасном и тоже одиноком существе.

Пьеса Гейне обыкновенно относится вместе со всеми стихотворениями «Lyrisches Intermezzo», куда оно входит, к любовной лирике, навеянной несчастной любовью Гейне к его кузине Амалии. Однако в отличие от более раннего цикла «Junge Leiden», где эта любовь отражается в более личной форме, «Lyrisches Intermezzo» можно характеризовать как художественное претворение личного в более общее и объективное. Особенно справедливо это по отношению к нашему стихотворению, так как в нем пальма изображена страдающей, что никак не отвечало реальному положению вещей. Следовательно, его идею никак нельзя рассматривать просто как мотив несчастной любви вообще, а скорее надо видеть в нем трагическую идею роковой скованности, не дающей возможности соединиться любящим сердцам.

Остается для меня неясным, на чем лежит акцент – на идее ли рока, принципиально осуждающего человека на одиночество, или на идее скованности, допускающей в конце концов и освобождение от оков. Первая является одним из мотивов романтизма, которому Гейне отдал дань в своей молодости. По-видимому, так и воспринималось это стихотворение современниками и ближайшим потомством, и, вероятно, в связи с этим стоит тот любопытный факт, что до 1885 г. оно 77 раз положено на музыку. На русский язык оно было переведено 39 раз, даже если не считать пародий.

Идея скованности несомненно налицо в нашем стихотворении, но насколько с ней связывается социальный протест, остается для меня также неясным.

Возвращаясь к Лермонтову, мы видим, таким образом, что мотив скованности человека отсутствует у него совершенно. Мотив одиночества, столь свойственный лермонтовской поэзии, несомненно налицо, но и он не развит и во всяком случае не стоит на первом плане; зато появляется совершенно новый мотив: мечтания о чем-то далеком и прекрасном, но абсолютно и принципиально недоступном, мечтания, которые в силу этого лишены всякой действенности.

Мотив этот широко распространен в поэзии Лермонтова. Достаточно указать на стихотворение «Ангел», где он выступает в чистом виде. Но он постоянно звучит в разных вариациях в самых разнообразных вещах: он доминирует в стихотворении «Небо и звезды», он слышится во фразе «Лепечет мне таинственную сагу про мирный край, откуда мчится он» из знаменитого стихотворения «Когда волнуется желтеющая нива» и т. д. Различные следствия из этого же мотива разворачиваются по-разному и в «И скучно и грустно. », и в «Парусе», и в «Тучах».

Как бы то ни было, сознательный отход Лермонтова от оригинала в идеологическом отношении представляется мне на основании сравнительного лингвистического анализа обеих пьес несомненным; в частности, замена трагического тона оригинала красивой романтикой кажется мне тоже совершенно очевидной. В связи с этим я хочу еще обратить внимание на некоторые стилистические черты обеих вещей и на их ритмику. Стихотворение Гейне отличается крайней сдержанностью языка: ни одного лишнего слова, отчего каждое слово приобретает удивительную значительность, с чем стоят в связи и некоторые данные ритмики.

У Лермонтова, наоборот, мы видим накопление эпитетов, которые отсутствуют в оригинале: дикий, качаясь, сыпучий, далекий, горючий. Хотя словудалекий и отвечает в оригинале словоfern. однако у Гейне оно не эпитет. Словугорючий отвечает немецкоеbrennend ; однако это последнее опять-таки не эпитет, а очень важное определение, тогда как Лермонтов сделал из него традиционный фольклорный эпитет. Наконец, немецкоеMorgenland Лермонтов развернул в целую строкув том крае, где солнца восход. в которой, конечно, словагде солнца восход не эпитет, но дают то же впечатление, что и накопление эпитетов, подчеркивая в едином представлении целый ряд его признаков.

Дюшен видел недостаток в этом накоплении эпитетов, и это верно с точки зрения перевода, но зато совершенно неверно с точки зрения оригинального стихотворения Лермонтова, каковым надо считать его «Сосну». Действительно, именно эти эпитеты и создают то сказочное очарование, которое пленяет нас в стихотворении в связи с его основной темой о сказочной прекрасном «далеко».

Михаил
Лермонтов

Анализ стихотворения Михаила Лермонтова «Отчего»

Принято считать, что последней музой Михаила Лермонтова была Мария Щербатова – молодая вдова-княгиня, увлекающаяся литературой и явно выделявшая среди своих многочисленных поклонников опального поэта. Именно из-за этой женщины состоялась вторая дуэль Лермонтова, из-за которой он был вновь сослан на Кавказ. Известно также, что Мария Щербатова приезжала к нему в часть и даже смогла добиться свидания с возлюбленным. Именно во время этого свидания княгиня посоветовала поэту молиться, когда его одолевает тоска, и поинтересовалась – отчего же на душе у него так скверно?

Спустя несколько месяцев, в 1840 году, журнал «Отечественные записки» опубликовал короткое стихотворение Михаила Лермонтова под названием «Отчего», которое не имело посвящения конкретному человеку. Однако все в окружении поэта прекрасно знали о том, кто именно вдохновил его на эти грустные и нежные строки. В этом произведении автор пытается дать ответ на поставленный перед ним вопрос и разобраться, что же именно тревожит его душу.

Самая первая строчка стихотворения приоткрывает завесу тайны над взаимоотношениями Лермонтова и Щербатовой. «Мне грустно, потому что я тебя люблю», — пишет поэт. Однако сожалеет он не столько о своих чувствах к женщине, умом и самоотверженностью которой он восхищен. Его гораздо сильнее беспокоит тот факт, что имя княгини Щербатовой вновь не сходит с уст светских сплетниц, которые бурно обсуждают дуэль поэта с соперником, Эрнстом де Барантом. Именно по этой причине автор с грустью отмечает, что его возлюбленную «не пощадит молвы коварное гоненье». Поэт прекрасно осознает, какие чувства будет испытывать Мария Щербатова, однажды уже ставшая объектом обсуждений в высшем обществе. Поводом для этого послужил ее неудачный брак, который длился чуть больше года и завершился смертью супруга-алкоголика. Однако вскоре княгиню подстерегал новый удар: она потеряла маленького сына и вместе с ним лишилась наследства, оставленного покойным супругом. Поэтому неудивительно, что Лермонтов хочет оградить свою избранницу от новых сплетен, но понимает, что это не в его власти. Именно поэтому он, обращаясь к княгине, отмечает: «За каждый светлый день иль сладкое мгновенье слезами и тоской заплатишь ты судьбе».

Видимо, о своих опасениях поэт неоднократно говорил Марии Щербатовой и предостерегал ее от опрометчивых поступков. Однако княгиня воспринимала вероятность новых сплетен в оптимизмом. Именно поэтому Лермонтов завершает стихотворение строчкой: «Мне грустно… потому что весело тебе». Автор понимает, что скандала не избежать, однако изменить ситуацию он не в силах.

Анализы других стихотворений

  • Анализ стихотворения Николая Рубцова «По вечерам»
  • Анализ стихотворения Николая Рубцова «Посвящение другу»
  • Анализ стихотворения Николая Рубцова «Привет, Россия»
  • Анализ стихотворения Николая Рубцова «Родная деревня»
  • Анализ стихотворения Николая Рубцова «Русский огонек»

Мне грустно, потому что я тебя люблю,

И знаю: молодость цветущую твою

Не пощадит молвы коварное гоненье.

За каждый светлый день иль сладкое мгновенье

Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.

Мне грустно. потому что весело тебе.

Реферат: Значение работ академика Л.В. Щербы в русском языкознании

Название: Значение работ академика Л.В. Щербы в русском языкознании
Раздел: Языкознание, филология
Тип: реферат Добавлен 11:38:33 23 марта 2003 Похожие работы
Просмотров: 1345 Комментариев: 2 Оценило: 0 человек Средний балл: 0 Оценка: неизвестно Скачать

ЗНАЧЕНИЕ РАБОТ АКАДЕМИКА Л.В. ЩЕРБЫ В РУССКОМ ЯЗЫКОЗНАНИИ

Заслуги Л. В. Щербы перед русской наукой и русским просвещением очень велики. С первых лет своей деятельности он много и плодотворно занимался популяризацией лингвистики и широкой научной пропагандой. Еще в 1913 г. он опубликовал перевод (с дополнениями и редакционной переработкой для русского читателя) книги Элизе Рихтер «Как мы говорим». На первом съезде преподавателей русского языка в военно-учебных заведениях в 1904 г. он сделал доклад «О служебном и самостоятельном значении грамматики как учебного предмета».

Всю жизнь он уделял время разработке вопросов обучения родному и иностранным языкам, организации русской школы - от первой ступени до университета, и трудно сказать, чем был он больше увлечен в последние годы жизни - лингвистикой или своим участием в деятельности Академии педагогических наук и Наркомпроса. Его помощь строительству советской школы и повышению качества работы советских гуманитарных вузов была очевидна и высоко оценена. Он редактировал, шлифовал, дополнял стабильные учебники русского языка и иностранных языков, много работал над школьными планами и программами.

В годы полного господства у нас формализма в школьной грамматике, порой доводимого до абсурда некоторыми московскими эпигонами фортунатовской школы, Л. В. Щерба в одиночестве смело выступал против этого уклона, вскрывал его методологические ошибки, призывал к здоровому синтезу методов смыслового и формального синтаксического анализа. На Петроградском съезде преподавателей русского языка в 1921 г. он выступил с докладом «Формальное направление грамматики»; под этим заголовком вышла его статья в журнале «Родной язык в школе» (1923, № 1).

Начиная с 1915 г. когда Л. В. Щерба написал «Особое мнение по вопросу о роли языков в средней школе», и после доклада на Первом Всероссийском съезде преподавателей русского языка средней школы, состоявшемся в 1917 г. в Москве, на тему «Филология как одна из основ общего образования» - он до последних дней жизни был рыцарем филологии, не изменявшим ей в годы самых больших потерь, унижений и нападок на филологическое образование. Впоследствии, уже тяжело больной, он продолжал везде, где это было целесообразно, добиваться восстановления филологии в средней школе и подъема ее в высшей школе. Эти усилия Л. В. Щербы оказались не безуспешными, хотя многие его идеи, планы и предложения остались заветом для светлого будущего русской школы.

Большие теоретические проблемы стояли в центре исследовательских интересов Л. В. Щербы, но это никогда не мешало ему подолгу заниматься практическими вопросами русского языка, языковой политики, трудные отнюдь не в исследовательском плане, а потому и гораздо менее для него увлекательными.

Реформа русской орфографии, а затем не прекращавшаяся до последнего года его жизни работа над дальнейшей рационализацией и упорядочением реформированной орфографии проходили при постоянном участии и все возраставшем влиянии идей и предложений Л. В. Щербы. Сорок лет назад, в Русском филологическом вестнике» за 1905 г. была напечатана его статья «Несколько слов по поводу Предварительного сообщения орфографической подкомиссии». В 1911 г. он опубликовал «Дополнения и поправки к "Русскому правописанию" Я. К. Грота». В 1930 г. в журнале «Русский язык в школе» он поместил статью «К вопросу о реформе орфографии». Два года, проведенные в Нолинске во время последней войны, посвящены были в числе других работ и составлению обширной «Теории русского правописания» в двух частях.

Как крупный языковед и теоретик, он вносил в разработку вопросов прикладного языкознания последовательную принципиальность и большую перспективу громадного научного кругозора. Книга «Теория русского правописания»» (еще не опубликованная и не совсем законченная во второй части) представляет замечательное по замыслу и ювелирно отделанное в деталях произведение этого выдающегося мыслителя и практика-языковеда. В ней дано блестящее завершение, почина, сделанного учителем Л. В. Щербы - проф. И. А. Бодуэном де Куртенэ в известной работе «Об отношении русского письма к русскому языку». Ни одна из старейших по разработке европейских орфографий не получила такого тщательного, глубокого и систематического анализа и истолкования. В отличие от работы Бодуэна де Куртенэ, в книге Л. В. Щербы вскрыта система русской орфографии, дана апология высоких достоинств некоторых наших орфографических традиций, намечены пути завершающей кодификации ее. Как и в других работах Л. В. Щербы,здесь обильно рассыпаны поучительные и интереснейшие сопоставления с материалами из истории орфографических норм многих других языков. Они позволяют как бы осязать закономерную механику орфографических норм. Для учителя, для студента эта книга долго будет важнейшим настольным руководством.

Нельзя забывать и о большой помощи Л. В. Щербы в реформах правописания других народов СССР после Октябрьской революции. Прежде всего укажу на его руководящую роль на Бакинском тюркологическом съезде 1926 г. посвященном латинизации письменности тюркских народов. Там он сделал доклад «Основные принципы орфографии и их социальное значение», напечатанный в трудах этого съезда.

Второй большой проблемой в области прикладного языкознания, которая занимала Л. В. Щербу, была орфоэпия. В 1910 г. он поместил в ««Известиях ОРЯС», т. XV, «Критические заметки по поводу книги д-ра Фринты о чешском произношении». В 1911 г. оннапечатал «Court expose de la prononciation russe». Вершиной в этой области был его доклад 1915 г. в петербургском Неофилологическом обществе «О разных стилях произношения и об идеальном фонетическом составе слов» («Записки Неофилологического общества». Т. VIII. Пг. 1915). Эта работа останется крупнейшей вехой в истории теоретического осмысления орфоэпии. Научное открытие Л. В. Щербы сразу прояснило много запутанных рассуждений, разрешило долголетние, казавшиеся безнадежными споры, указало пути дальнейших орфоэпических наблюдений.

В 1916 г. Л. В. Щерба изложил на французском языке главные отличия французской звуковой системы от русской («Краткий обзор деятельности Педагогического музея военно-учебных заведений за 1913-1914 гг.». Вып. IV, 1916). В 1936 г. в журнале «Русский язык в советской школе» (№ 5) появилась его заметка «К вопросу об орфоэпии», а в 1937 г. - первое издание «Фонетики французского языка. Очерк французского произношения сравнительно с русским», которая надолго останется образцовой книгой в изучении орфоэпии.

О нормативных научных построениях в области русской грамматики и словаря Л. В. Щерба размышлял и писал много раз и сумел поднять престиж нормализации языка, так скомпрометированной у нас реакционными и невежественными пуристами дореволюционной поры.

Л. В. Щерба подготовил первый том «Нормативной грамматики русского языка АН СССР», содержащий отдел фонетики. Редакторская работа тут перешла в авторскую, он почти целиком и заново написал этот том. Вместе с акад. С. П. Обнорским он начал редактировать второй том, посвященный морфологии.

Под влиянием Л. В. Щербы руководство академическою Словаря современного русского языка отошло от традиций шахматовского Thesaurusa и решительно поставило задачей словарного отдела составление именно нормативного словаря, отражающего существующие в нашу эпоху системные связи и противопоставления слов и понятий русского языка с их социалыю-стилистической приуроченностью. Сам Л. В. Щерба написал часть одного из томов этого словаря на букву И (в 1933 г. был напечатан один выпуск его).

Обобщение своего большого словарного опыта Л. В. Щерба дал в первой части незаконченной работы «Опыт общей теории лексикографии» («Известия ОЛЯ АН СССР», 1940, № 3). Эта работа остается драгоценным наследием Щербы не только в русской, но и в мировой науке уже по одному тому, что она не имеет предшественников. В истории русской лексикографии и словари, написанные Л. В. Щербой (русско-французский) или его учениками под его руководством, и только что названная обобщающая теоретическая работа являются большим достижением. Зарубежная критика не раз отмечала блестящее развитие словарного дела в СССР после революции (Р. Якобсон, Л. Теньер, А. Мейе, Б. Унбегаун и др.). В этом успехе русских языковедов Л. В. Щербе принадлежит, несомненно, наибольшая заслуга как теоретическому лидеру. Наше словарное дело шагнуло далеко вперед не только от своего дореволюционного этапа, но и в кругу европейской лексикографии, — оно признано теперь и поучительным и образцовым как в теоретическом, так и в техническом отношении.

Идеи Л. В. Щербы по вопросам общего построения синтаксиса и системы русского синтаксиса почти не воплощены в законченных, напечатанных его трудах. Разработка apхива его рукописей позволит полнее оценить значительный вклад его теоретических исканий в назревшую коренную ломку наших синтаксических традиций. Известно, какое большое впечатление оставила его статья «О частях речи в русском языке» («Русская речь». Новая серия. Кн. 2. Л. 1928), отразившаяся в дальнейших теоретических работах по русскому синтаксису (прежде всего в обширном труде В. В. Виноградова «Современный русский язык». Вып. 1–2. М. 1938).

Чаще всего вспоминал и наиболее ценил Л. В. Щерба одну свою небольшую статью - «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании» («Известия АН СССР», 1931). Эта статья была декларацией новых теоретических позиций. Она явилась результатом острого и болезненного кризиса методологии Л. В. Щербы и его школы. Он нашел пути преодоления идеалистических концепций французской лингвистики (Фердинанда де Соссюра, Антуана Мейе) и философски порочного психологизма.

Отчасти продолжая и углубляя материалистические положения своего учителя - И. А. Бодуэна де Куртенэ, отчасти освобождаясь от его психологических излишеств, Л. В. Щерба в этой своей декларации заложил основы плодотворной теории языка как системы, имманентно содержащейся в социальном опыте и организующей языковой материал речевого общения, - «как системы, составляющей величайшее культурное достояние народа».

Л. В. Щерба вскрывает внутреннюю противоречивость понятий «индивидуальная психо-физиологическая организация», или, короче, «индивидуальный язык», - понятия, фундирующего у крупнейших языковедов старшего поколения (начиная с Германа Пауля в Германии и кончая Шахматовым у нас). Взамен его Л. В. Щерба выдвигает, как основополагающее, понятие «языковой системы», которое он определяет так: «. то, что объективно заложено в данном "языковом материале" и что продолжается в "индивидуальных языковых системах", возникающих под влиянием этого языкового материала. Следовательно, в языковом материале и надо искать единство языка внутри данной общественной группы» («О трояком аспекте. », с. 117).

«Языковой материал» - как третий аспект языковых явлений - противопоставлен 1) речевой деятельности и 2) системе языка. Этим Л. В. Щерба снимает антиномию индивидуального и социального, разоблачает миф-идеал реальной и тем не менее метафизической сущности языка.

«Языковой материал» поэтому оказывается первым и важнейшим, непосредственно доступным объектом языкознания. В исследовании его возможен и необходим эксперимент, что представляет важное преимущество лингвистики перед другими гуманитарными науками. Новым было указание на эксперимент в области не только фонетики, но и грамматики, словаря, стилистики.

Однако эксперимент возможен без больших ограничений лишь при изучении живых языков. Он очень ограничен в применении к мертвым языкам. Отсюда - призыв к изучению в первую очередь живых языков, к изучению бесписьменных языков, к изучению языков далеких, неродственных по строю. Иными путями, с иной аргументацией к этому же положению пришли раньше И. А. Бодуэн де Куртенэ и Н. Я. Марр. Эти теоретические положения не оставались одной декларацией: Л. В. Щерба много лет деятельно помогал научной разработке палеоазиатских языков (например, эвенского, нивхского), а также иранских (таджикского, вершикского), тюркских и др.

«Языковой материал» - в литературных текстах и в записях разговорной речи, в словарных фондах - был постоянным объектом его исследований. Менее всего свойственны ему были замкнутость и отрешенность кабинетного ученого. Неустанно и мастерски вел он наблюдения над живыми языками.

Особенно много сил и времени в зрелый период своей научной деятельности отдал Щерба диалектологии - сначала итальянской, потом чешской и лужицкой и, наконец, русской.

В 1940 г. Щерба был поставлен во главе Всесоюзной диалектологической комиссии, и только война помешала наметившемуся огромному размаху работ этой комиссии.

Горячий патриот, Лев Владимирович Щерба был чужд всякой национальной кичливости, великодержавного национализма. Убежденный франкофил, исключительный знаток немецкой культуры, он вел пропаганду лучших традиций романо-германской филологии и лингвистики, он всегда призывал к изучению и максимальному использованию западноевропейских научных достижений. Но при этом он больше, чем многие противники «буржуазных влияний», якобы оберегающие нас от этой «чумы», верил в одаренность наших ученых и великое будущее русской науки, русской культуры. Именно уверенность в наших незаурядных силах и была всегда в основе западничества Л. В. Щербы.

Он тщательно изучал диалектологическую литературу и особенно - многочисленные лингвистические атласы западноевропейских языков: французский и немецкий, итальянский и польский, швейцарский к каталонский. Он делал доклады о них, пристально следил за ходом работ по подготовке русского атласа и был самым суровым судьей, самым взыскательным и придирчивым критиком наших начинаний, наших первых опытов в области лингвистической географии.

Еще в июле 1944 г. во время тяжелой болезни, истощившей его жизненные силы, он руководил работой Диалектологической конференции по севернорусским говорам в Вологде и, верный своему основному лозунгу - везде и всегда учиться и искать новых путей, - провел для собравшихся на конференции опытных русских диалектологов увлекательный семинар по фонетике; записи этих десяти чтений Л. В. Щербы, надеюсь, будут опубликованы.

Не на последнем месте стояли в кругу его интересов задачи разработки русской стилистики. И в этой области Л. В. Щерба был смелым начинателем работ широкого кругозора и дальнего прицела.

В предисловии к первому выпуску «Русской речи», основанного им органа ленинградских языковедов, он писал: «В истории науки о языке за последние 50 лет обращает на себя внимание ее расхождение с филологией и, я бы сказал, с самим языком, понимаемым как выразительное средство. Нельзя не признать, что это имело своим последствием ослабление интересов к языковедению в широких кругах образованного общества: тогда как в начале XIX века вопросы языка могли быть предметом обсуждения на страницах литературных журналов, в настоящее время они почитаются скучными и чересчур специальными» (Русская речь. Вып. 1. Пг. 1923, с. 7–8). И ниже: «[Настоящий сборник] ставит своей задачей исследование русского литературного языка во всем разнообразии его форм, а также в его основных источниках. В связи с этим главный интерес сборника направлен на семантику, словоупотребление, синтаксис, эстетику языка — вообще на все то, что делает наш язык выразителем и властителем наших дум. А поэтому он адресуется не только к лингвистам, но и ко всем тем читателям из широких слоев образованного общества, в которых жива любовь к слову, как к выразительному средству».

Этот первый сборник открывается статьей его редактора «Опыты лингвистического толкования стихотворений. I. "Воспоминание" Пушкина». Тринадцать лет спустя Л. В. Щерба опубликовал анализ стихотворения Лермонтова «Сосна» (в сборнике «Советское языкознание». Т. II. Посвящ. В. Ф. Шишмареву. Л. 1936). Обе эти статьи резко противостоят всей нашей старой литературе по стилистике, кстати сказать, и до сих пор еще бедной и отсталой.

Анализ стихотворений в плане заостренного лингвистического и стилистического истолкования, как осуществил его Л. В. Щерба, остается непревзойденным образцом как по строгости метода, так и по мастерству изложения. К нашему большому сожалению, остались не обработанными и не опубликованными этюды Щербы по стилистике «Медного всадника», «Героя нашего времени», басен Крылова и Лафонтена.

Дальнейшим этапом этих увлечений Л. В. Щербы была пропаганда филологического образования, которой, как уже сказано, он горячо отдавался в последние годы жизни.

Если суждено его идеям найти широкое применение, - это приведет к новому расцвету русской художественной литературы, как и литературы других народов Союза, и тогда мы должны будем помянуть благодарным словом пионера современного неофилологического образования — академика Л. В. Щербу.

Вокруг Л. В. Щербы давно сложилась научная школа. В большой и постоянной связи с ним вели свою научную деятельность акад. Б. Я. Владимирцов, акад. А. П. Баранников, В. В. Виноградов, Л. П. Якубинский, И. И. Зарубин, С. К. Боянус, Я. В. Лоя, С. Г. Бархударов, О. И. Никонова, Л. Р. Зиндер, М. И. Матусевич, С. И. Бернштейн, И. П. Сунцова, покойный А. Н. Генко и многие другие.

Чем привлек к себе Лев Владимирович такую плеяду талантливых русских языковедов? Подобно Бодуэну де Куртенэ, он восхищал своих учеников острым критическим анализом обветшалых традиционных догм западной и нашей науки, силой своей творческой мысли, изяществом и законченностью своих построений, изощренностью своего стилистического вкуса и такта.

Кто узнал Льва Владимировича в годы его смертельной болезни, тот не может, конечно, при всем напряжении воображения, представить себе его в расцвете сил, во всем блеске его педагогического и исследовательского таланта. Может быть, поэтому ему пришлось изведать в последние годы не только радость всеобщего признания и почета, но и ослиное ляганье.

Критика младограмматических теорий была им начата еще в годы первой заграничной командировки, что и определило недоброжелательное отношение к нему многих немецких ученых, сказывавшееся до последних лет. Зрелым выражением его новых воззрений была книга «Восточнолужицкое наречие», 1915 г. В том же году вслед за этой книгой вышли в печати «Некоторые выводы из моих диалектологических лужицких наблюдений». Здесь в лаконической формулировке даны все важнейшие идеи дальнейших работ Л .В. Щербы. Он остался верен до конца большим открытиям самой творческой и самой революционной поры своей научной деятельности. Едва ли не наиболее характерной для него и и является преемственность идей при постоянных размышлениях, при теоретическом созерцании текущей языковой действительности. Упорно и остро анализирует он всегда текущий языковой опыт своего народа; обостренно ощущает живой и наиболее активный процесс его; умело применяет в этих наблюдениях все новые достижения своей науки, совершенствуя методы наблюдения, анализа, истолкования и обобщения.

В декабре 1944 г. в последние дни свои, между двумя операциями - в больнице, Лев Владимирович написал большую статью «Очередные проблемы языковедения» (54 страницы крупного формата).

В первой части изложены его взгляды по общим вопросам: об изучении языка животных, о различии строя языков и обусловленности этого различия, о существующих морфологических классификациях языков, о двуязычии; о понятиях слова, синтагмы, предложения; об изучении языка жестов и речи афатиков, о проблеме понимания.

Вторая часть содержит наблюдения и размышления над современным русским языком и его научной разработкой. Самыми актуальными Л. В. Щерба считает у нас задачи создания русских грамматики и словаря, которые отвечали бы языковой действительности и свободны были бы от всяких традиционных и формалистических предрассудков схоластической школьной грамматики. Он пишет о том, что дети изучают родной язык вопреки школьной грамматике, силою своего здорового языкового чутья и говорят по своей выработанной из опыта грамматике, какой еще не написали, но должны написать лингвисты.

Широкому рассмотрению подвергает далее Л. В. Щерба разграничение или противоположение словаря и грамматики, устанавливая необходимость еще третьего основного раздела - лексикологии, куда относится, например, вся теория частей речи. Все правила образования слов и групп слов, а также языковых единств высшего порядка относятся к грамматике, как и нормы формообразования, но творческие неологизмы неповторимого характера - к словарю. Глаголы-связки должны быть перечислены в грамматике, но формы спряжения глаголов дать, есть и глагола быть относятся к словарю.

Заключительный раздел этой последней работы посвящен различию грамматики пассивного и активного аспектов. Грамматика активного аспекта - самая неразработанная область современной лингвистики. Она должна систематически осветить вопросы выражения на данном языке категории мысли, например предикативности, логического суждения с его S и Р, независимости действия от воли лица действующего, предикативного качественного определения, количества вещества и т. п. Множество свежих иллюстративных материалов из русской языковой практики наших дней оживляет эту работу и делает ее своеобразным документом эпохи не только в плане развития русского языкознания.

В грозе и бурях революции и двух мировых воин нашим поколениям достались тяжкие испытания. Даже «кроты» или «премудрые пискари» не могли прожить эти десятилетия безмятежно и благополучно.

Такой высокий человек, такой целеустремленный, несгибаемый в верности своим принципам борец и искатель - жил беспокойно, напряженно, порой бедственно. Этой полной превратностей и несчастливой жизнью он напоминал нам не раз Рыцаря Печального Образа, в его биографии были и встречи с разбойниками на большой дороге, и схватки с ветряными мельницами. Но он знал и счастье побед, дожил до признания и почета. То ли надо было больше беречь этого хрупкого телом и сильного духом человека, то ли не может быть долговечным такой яркий и неспокойный человек, но мы потеряли его слишком рано.

Заветы Л. В. Щербы нам дороги и долго еще будут вдохновлять нас. Идеи его будут жить и станут достоянием многих-многих - и даже тех, кто никогда не услышит и не узнает имени Щербы.

Б.А. Ларин. ЗНАЧЕНИЕ РАБОТ АКАДЕМИКА Л.В. ЩЕРБЫ В РУССКОМ ЯЗЫКОЗНАНИИ.

Щербатова Мария Алексеевна

“среди беспощадного света. ”

Мария Алексеевна Щербатова (1820-1879) была дочерью украинского помещика А.П. Штерича. После смерти матери она жила в доме бабушки С.И. Штерич в Петербурге. В 1837 г. юная Мария вышла замуж за гусарского офицера князя А.М. Щербатова. Однако через год после свадьбы ее муж заболел и умер – к счастью для молодой женщины, как писала ее родственница, потому что Щербатов оказался «дурным человеком», «злым и распущенным».

Лермонтов познакомился с молодой вдовой в 1839 г. в салоне Карамзиных. Блондинка с синими глазами, она была, по словам М.И. Глинки, «видная, статная и чрезвычайно увлекательная женщина». По свидетельству троюродного брата Лермонтова А.П. Шан-Гирея, поэт был «сильно заинтересован кн. Щербатовой», которая, по его признанию, была такова, «что ни в сказке сказать, ни пером описать». Марии Алексеевне нравилась поэзия Лермонтова. После чтения поэмы «Демон» она сказала автору: «Мне ваш Демон нравится: я бы хотела с ним опуститься на дно морское и полететь за облака».

А.О. Смирнова вспоминала, что как-то при ней Лермонтов пожаловался Марии Алексеевне, что ему грустно. Щербатова спросила, молится ли он когда-нибудь? Он сказал, что забыл все молитвы. «Неужели вы забыли все молитвы, - воскликнула княгиня Щербатова, - не может быть!» Александра Осиповна сказала княгине: «Научите его читать хоть Богородицу». Щербатова тут же прочитала Лермонтову Богородицу. К концу вечера поэт написал стихотворение «Молитва» («В минуту жизни трудную. »), которое преподнес ей. М.А. Щербатовой посвящено и стихотворение «Отчего»:
Мне грустно, потому что я тебя люблю,
И знаю: молодость цветущую твою
Не пощадит молвы коварное гоненье.
За каждый светлый день иль сладкое мгновенье
Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.
Мне грустно. потому что весело тебе.

На долю Марии Алексеевны выпало много испытаний. Ее имя вошло в историю дуэли Лермонтова с французом Э. де Барантом, повлекшей за собой вторую ссылку поэта на Кавказ. А.П. Шан-Гирей писал, что «слишком явное предпочтение, оказанное на бале счастливому сопернику, взорвало Баранта. и на завтра назначена была встреча». Н.М. Смирнов в «Памятных заметках» также рассказывал, что Лермонтов «влюбился во вдову княгиню Щербатову. за которой волочился сын французского посла барона Баранта. Соперничество в любви и сплетни поссорили Лермонтова с Барантом. Они дрались. »

Через несколько дней после дуэли Мария Алексеевна уехала в Москву. Но позднее, ненадолго вернувшись в Петербург, она виделась с Лермонтовым. П.Г. Горожанский, бывший товарищ поэта по юнкерской школе, вспоминал: «Когда за дуэль с де Барантом Лермонтов сидел на гауптвахте, мне пришлось занимать караул. Лермонтов был тогда влюблен в кн. Щ(ербатову), из-за которой и дрался. Он предупредил меня, что ему необходимо по поводу этой дуэли иметь объяснения с дамой и для этого удалиться с гауптвахты на полчаса времени. Были приняты необходимые предосторожности. Лермонтов вернулся минута в минуту, и едва успел он раздеться, как на гауптвахту приехало одно из начальствующих лиц справиться, все ли в порядке. Я знал, с кем виделся Лермонтов, и могу поручиться, что благорасположением дамы пользовался не де Барант, а Лермонтов».

Вопреки молве Мария Алексеевна не признавала себя виновницей в этой дуэли. В марте 1840 г. она писала А.Д. Блудовой: «Вы знаете, моя дорогая, нет большего позора для женщины, чем низкие домыслы о ней со стороны тех, кто ее знает. Но если женщина слишком горда, она часто предпочитает склонить свою голову перед гнусной клеветой, нежели оказать честь этим клевещущим на нее людям, представляя им доказательства своей чистоты. Я счастлива, что они не поранили один другого, я желаю лучше быть осужденной всеми, но все-таки знать, что оба глупца останутся у своих родителей. Я-то знаю, что значит такая потеря». Потерей Щербатовой был ее двухлетний сын, который умер через две недели после этой злосчастной дуэли.

В мае 1840 г. Лермонтов, направляясь на Кавказ, в Москве, видимо, встретился с Марией Алексеевной в последний раз. 10 мая ее навестил А.Н. Тургенев, который записал в своем дневнике: «Был у кн. Щербатовой. Сквозь слезы смеется. Любит Лермонтова». Через несколько месяцев она уехала за границу, когда вернулась, поэта уже не было в живых. Лирический портрет М.А. Щербатовой поэт создал в стихах.

Автор: научный сотрудник музея-заповедника «Тарханы» Т.Н. Кольян.

На светские цепи,
На блеск утомительный бала
Цветущие степи
Украйны она променяла,

Но юга родного
На ней сохранилась примета
Среди ледяного,
Среди беспощадного света.

Как ночи Украйны,
В мерцании звёзд незакатных,
Исполнены тайны
Слова ее уст ароматных,

Прозрачны и сини,
Как небо тех стран, ее глазки,
Как ветер пустыни,
И нежат и жгут ее ласки.

И зреющей сливы
Румянец на щечках пушистых,
И солнца отливы
Играют в кудрях золотистых.

И, следуя строго
Печальной отчизны примеру,
В надежду на Бога
Хранит она детскую веру.

Как племя родное,
У чуждых опоры не просит
И в гордом покое
Насмешку и зло переносит.

От дерзкого взора
В ней страсти не вспыхнут пожаром,
Полюбит не скоро,
Зато не разлюбит уж даром.

М.Ю. Лермонтов, 1840 г.

Послушать стихотворение Лермонтова Щерба

Темы соседних сочинений