Анализ стихотворения Цветаевой Цыганская свадьба



Марина Цветаева. Избранные стихи

Тексты воспроизводятся по изданиям: - Марина Цветаева "Поэмы. Стихотворения.", Уфа, 1987 - Марина Цветаева "Стихотворения. Поэмы.", Москва, "Художественная литература", 1989 Моим стихам, написанным так рано, Что и не знала я, что я - поэт, Сорвавшимся, как брызги из фонтана, Как искры из ракет, Ворвавшимся, как маленькие черти, В святилище, где сон и фимиам, Моим стихам о юности и смерти - Нечитанным стихам! - Разбросанным в пыли по магазинам (Где их никто не брал и не берет!), Моим стихам, как драгоценным винам, Настанет свой черед. Май 1913

    Плохое оправданье

Как влюбленность старо, как любовь забываемо-ново: Утро в карточный домик, смеясь, превращает наш храм. О мучительный стыд за вечернее лишнее слово! О тоска по утрам! Утонула в заре голубая, как месяц, трирема, О прощании с нею пусть лучше не пишет перо! Утро в жалкий пустырь превращает наш сад из Эдема. Как влюбленность - старо! Только ночью душе посылаются знаки оттуда, Оттого все ночное, как книгу, от всех береги! Никому не шепни, просыпаясь, про нежное чудо: Свет и чудо - враги! Твой восторженный бред, светом розовыл люстр золоченный, Будет утром смешон. Пусть его не услышит рассвет! Будет утром - мудрец, будет утром - холодный ученый Тот, кто ночью - поэт. Как могла я, лишь ночью живя и дыша, как могла я Лучший вечер отдать на терзанье январскому дню? Только утро виню я, прошедшему вздох посылая, Только утро виню! 1909-1910

    Душа и имя

Пока огнями смеется бал, Душа не уснет в покое. Но имя Бог мне иное дал: Морское оно, морское! В круженье вальса, под нежный вздох Забыть не могу тоски я. Мечты иные мне подал Бог: Морские они, морские! Поет огнями манящий зал, Поет и зовет, сверкая. Но душу Бог мне иную дал: Морская она, морская! 1911-1912
Загрузка...
Идешь, на меня похожий, Глаза устремляя вниз. Я их опускала - тоже! Прохожий, остановись! Прочти - слепоты куриной И маков набрав букет, Что звали меня Мариной И сколько мне было лет. Не думай, что здесь - могила, Что я появлюсь, грозя. Я слишком сама любила Смеяться, когда нельзя! И кровь приливала к коже, И кудри мои вились. Я тоже была прохожий! Прохожий, остановись! Сорви себе стебель дикий И ягоду ему вслед, - Кладбищенской земляники Крупнее и слаще нет. Но только не стой угрюмо, Главу опустив на грудь, Легко обо мне подумай, Легко обо мне забудь. Как луч тебя освещает! Ты весь в золотой пыли. - И пусть тебя не смущает Мой голос из под земли. 3 мая 1913 Я думаю об утре Вашей славы, Об утре Ваших дней, Когда очнулись демоном от сна Вы И богом для людей. Я думаю о том, как Ваши брови Сошлись над факелами Ваших глаз, О том, как лава древней крови По Вашим жилам разлилась. Я думаю о пальцах, очень длинных, В волнистых волосах, И обо всех - в аллеях и в гостиных - Вас жаждущих глазах. И о сердцах, которых - слишком юный - Вы не имели времени прочесть, В те времена, когда всходили луны И гасли в Вашу честь. Я думаю о полутемном зале, О бархате, склоненном к кружевам, О всех стихах, какие бы сказали Вы - мне, я - Вам. Я думаю еще о горсти пыли, Оставшейся от Ваших губ и глаз. О всех глазах, которые в могиле. О них и нас. 24 сентября 1913

    Генералам двадцатого года

Сергею Вы, чьи широкие шинели Напоминали паруса, Чьи шпоры весело звенели И голоса, И чьи глаза, как бриллианты, На сердце оставляли след, - Очаровательные франты Минувших лет! Одним ожесточеньем воли Вы брали сердце и скалу, - Цари на каждом бранном поле И на балу. Вас охраняла длань Господня И сердце матери, - вчера Малютки-мальчики, сегодня - Офицера! Вам все вершины были малы И мягок самый черствый хлеб, О, молодые генералы Своих судеб! - - - Ах, на гравюре полустертой, В один великолепный миг, Я видела, Тучков-четвертый, Ваш нежный лик. И вашу хрупкуй фигуру, И золотые ордена. И я, поцеловав гравюру, Не знала сна. О, как, мне кажется, могли вы Рукою, полною перстней, И кудри дев ласкать - и гривы Своих коней. В одной невероятной скачке Вы прожили свой яркий век. И ваши кудри, ваши бачки Засыпал снег. Три сотни побеждало - трое! Лишь мертвый не вставал с земли. Вы были дети и герои, Вы все могли! Что так же трогательно-юно Как ваша бешенная рать? Вас злотокудрая фортуна Вела, как мать. Вы побеждали и любили Любовь и сабли острие - И медленно переходили В небытие. 26 декабря 1913 С.Э. Я с вызовом ношу его кольцо! - Да, в Вечности - жена, не на бумаге. - Его чрезмерно узкое лицо Подобно шпаге. Безмолвен рот его, углами вниз, Мучительно-великолепны брови. В его лице трагически слились Две древних крови. Он тонок первой тонкостью ветвей. Его глаза - прекрасно-бесполезны! - Под крыльями раскинутых бровей - Две бездны. В его лице я рыцарству верна, - Всем вам, кто жил и умирал без страху! - Такие - в роковые времена - Слагают стансы - и идут на плаху. 3 июня 1914 Продолговатый и твердый овал, Черного платья раструбы. Юная бабушка! - Кто целовал Ваши надменные губы? Руки, которые в залах дворца Вальсы Шопена играли. По сторонам ледяного лица - Локоны в виде спирали. Темный, прямой и взыскательный взгляд, Взгляд, к обороне готовый. Юные женщины так не глядят. Юная бабушка, кто вы? Сколько возможностей вы унесли, И невозможностей - сколько? - В ненасытимую прорву земли, Двадцатилетняя полька! День был невинен, и ветер был свеж, Темные звезды погасли. - Бабушка! - Этот жестокий мятеж В сердце моем - не от вас ли. 4 сентября 1914 Легкомыслие! - Милый грех, Милый спутник и враг мой милый! Ты в глаза мне вбрызнул смех, Ты мазурку мне вбрызнул в жилы. Научил не хранить кольца, - С кем бы Жизнь меня ни венчала! Начинать наугад с конца И кончать еще до начала. Быть как стебель и быть как сталь В жизни, где мы так мало можем. - Шоколадом лечить печаль, И смеяться в лицо прохожим! 3 марта 1915 Мне нравится, что вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не вами, Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами. Мне нравится что можно быть смешной - Распущенной - и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами. Мне нравится еще, что вы при мне Спокойно обнимаете другую, Не прочите мне в адовом огне Гореть за то, что я не вас целую. Что имя нежное мое, мой нежный, не Упоминаете ни днем, ни ночью - всуе. Что никогда в церковной тишине Не пропоют над нами: аллилуйя! Спасибо вам и сердцем и рукой За то, что вы меня - не зная сами! - Так любите: за мой ночной покой, За редкость встреч закатными часами, За наши не-гулянья под луной, За солнце, не у нас над головами, - За то, что вы больны - увы! - не мной, За то, что я больна - увы! - не вами! 3 мая 1915 Какой-нибудь предок мой был - скрипач, Наездник и вор при этом. Не потому ли мой нрав бродяч И волосы пахнут ветром? Не он ли, смуглый, крадет с арбы Рукой моей - абрикосы, Виновник страстной моей судьбы, Курчавый и горбоносый? Дивясь на пахаря за сохой, Вертел между губ - шиповник. Плохой товарищ он был, - лихой И ласковый был любовник! Любитель трубки, луны и бус, И всех молодых соседок. Еще мне думается, что - трус Был мой желтоглазый предок. Что, душу черту продав за грош, Он в полночь не шел кладбищем. Еще мне думается, что нож Носил он за голенищем, Что не однажды из-за угла Он прыгал, - как кошка гибкий. И почему-то я поняла, Что он - не играл на скрипке! И было все ему нипочем, Как снег прошлогодний - летом! Таким мой предок был скрипачом. Я стала - таким поэтом. 23 июня 1915 С большою нежностью - потому, Что скоро уйду от всех, - Я все раздумываю, кому Достанется волчий мех, Кому - разнеживающий плед И тонкая трость с борзой, Кому - серебряный мой браслет, Осыпанный бирюзой. И все записки, и все цветы, Которых хранить невмочь. Последняя рифма моя - и ты, Последняя моя ночь! 22 сентября 1915 Два солнца стынут, - о Господи, пощади! - Одно - на небе, другое - в моей груди. Как эти солнца, - прощу ли себе сама? - Как эти солнца сводили меня с ума! И оба стынут - не больно от их лучей! И то остынет первым, что горячей. 5 октября 1915 Цыганская страсть разлуки! Чуть встретишь - уж рвешься прочь. Я лоб уронила в руки И думаю, глядя в ночь: Никто, в наших письмах роясь, Не понял до глубины, Как мы вероломны, то есть - Как сами себе верны. Октябрь 1915 Откуда такая нежность? Не первые - эти кудри Разглаживаю, и губы Знавала - темней твоих. Всходили и гасли звезды (Откуда такая нежность?), Всходили и гасли очи У самых моих очей. Еще не такие песни Я слушала ночью темной (Откуда такая нежность?) На самой груди певца. Откуда такая нежность? И что с нею делать, отрок Лукавый, певец захожий, С ресницами - нет длинней? 18 февраля 1916 Белое солнце и низкие, низкие тучи, Вдоль огородов - за белой стеною - погост. И на песке вереницы соломенных чучел Под перекладинами в человеческий рост. И, перевесившись через заборные колья, Вижу: дороги, деревья, солдаты вразброд. Старая баба - посыпанный крупною солью Черный ломоть у калитки жует и жует. Чем прогневили тебя эти старые хаты, - Господи! - и для чего стольким простреливать грудь? Поезд прошел и завыл, и завыли солдаты, И запылил, запылил отступающий путь. - Нет, умереть! Никогда не родиться бы лучше, Чем этот жалобный, жалостный, каторжный вой О чернобровых красавцах. - Ох, и поют же Нынче солдаты! О, господи Боже ты мой! 3 июля 1916 Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, Оттого что лес - моя колыбель, и могила - лес, Оттого что я на земле стою - лишь одной ногой, Оттого что я о тебе спою - как никто другой. Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей, У всех золотых знамен, у всех мечей, Я закину ключи и псов прогоню с крыльца - Оттого что в земной ночи я вернее пса. Я тебя отвоюю у всех других - у той, одной Ты не будешь ничей жених, я - ничьей женой, И в последнем споре возьму тебя - замолчи! - У того, с которым Иаков стоял в ночи. Но пока тебе не скрещу на груди персты, - О проклятье! - у тебя останешься ты: Два крыла твоих, нацеленные в эфир, - Оттого что мир - твоя колыбель, и могила - мир! 15 августа 1916

    Цыганская свадьба

Из-под копыт - Грязь летит! Перед лицом - Шаль, как щит. Без молодых Гуляйте, сваты! Эй, выноси, Конь косматый! Не дали воли нам Отец и мать - Целое поле нам - Брачная кровать! Пьян без вина и без хлеба сыт - Это цыганская свадьба мчит! Полон стакан. Пуст стакан. Гомон гитарный, луна и грязь. Вправо и влево качнулся стан: Князем - цыган! Цыганом - князь! Эй, господин, берегись - жжет! Это цыганская свадьба пьет. Там, на ворохе Шалей и шуб - Звон и шорох Стали и губ. Звякнули шпоры, В ответ мониста. Скрипнул под чьей-то рукою - Шелк. Кто-то завыл, как волк, Кто-то - как бык - храпит. Это цыганская свадьба спит. 25 июня 1917 Мой день беспутен ин нелеп: У нищего прошу на хлеб, Богатому даю на бедность, В иголку продеваю - луч, Грабителю вручаю - ключ, Белилами румяню бледность. Мне нищий хлеба не дает, Богатый денег не берет, Луч не вдевается в иголку, Грабитель входит без ключа, А дура плачет в три ручья - Над днем без славы и без толку. 29 июля 1918 С.Э. Писала я на аспидной доске, И на листочках вееров поблеклых, И на речном, и на морском песке, Коньками по льду, и кольцом на стеклах, - И на стволах, которым сотни зим, И, наконец, - чтоб всем было известно! - Что ты любим! любим! любим! любим! - Расписывалась - радугой небесной. Как я хотела, чтобы каждый цвел В веках со мной! под пальцами моими! И как потом, склонивши лоб на стол, Крест-накрест перечеркивала - имя. Но ты, в руке продажного писца Зажатое! ты, что мне сердце жалишь! Непроданное мной! внутри кольца! Ты - уцелеешь на скрижалях. 18 мая 1920 Кто создан из камня, кто создан из глины, - А я серебрюсь и сверкаю! Мне дело - измена, мне имя - Марина, Я - бренная пена морская. Кто создан из глины, кто создан из плоти - Тем гроб и надгробные плиты. - В купели морской крещена - и в полете Своем - непрестанно разбита! Сквозь каждое сердце, сквозь каждые сети Пробъется мое своеволье. Меня - видишь кудри беспутные эти? - Земною не сделаешь солью. Дробясь о гранитные ваши колена, Я с каждой волной - воскресаю! Да здравствует пена - веселая пена - Высокая пена морская! 23 мая 1920 Знаю, умру на заре! На которой из двух, Вместе с которой из двух - не решить по заказу! Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух! Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу! Пляшущим шагом прошла по земле! - Неба дочь! С полным передником роз! - Ни ростка не наруша! Знаю, умру на заре! - Ястребиную ночь Бог не пошлет по мою лебединую душу! Нежной рукой отведя нецелованный крест, В щедрое небо рванусь за последним приветом. Прорезь зари - и ответной улыбки прорез. - Я и в предсмертной икоте останусь поэтом! Декабрь 1920

    Маяковскому

Превыше крестов и труб, Крещенный в огне и дыме, Архангел-тяжелоступ - Здорово, в веках Владимир! Он возчик и он же конь, Он прихоть и он же право. Вздохнул, поплевал в ладонь: - Держись, ломовая слава! Певец площадных чудес - Здорово, гордец чумазый, Что камнем - тяжеловес Избрал, не прельщась алмазом. Здорово, булыжный гром! Зевнул, козырнул и снова Оглоблей гребет - крылом Архангела ломового. 18 сентября 1921

    Хвала Богатым

И засим, упредив заране, Что меж мной и тобою - мили! Что себя причисляю к рвани, Что честно мое место в мире: Под колесами всех излишеств: Стол уродов, калек, горбатых. И засим с колокольной крыши Объявляю: люблю богатых! За их корень, гнилой и шаткий, С колыбели растящий рану, За растерянную повадку Из кармана и вновь к карману. За тишайшую просьбу уст их, Исполняемую, как окрик. И за то, что их в рай не впустят, И за то, что в глаза не смотрят. За их тайны - всегда с нарочным! За их страсти - всегда с рассыльным! За навязанные им ночи, (И целуют и пьют насильно!) И за то, что в учетах, в скуках, В позолотах, в зевотах, в ватах, Вот меня, наглеца, не купят - Подтверждаю: люблю богатых! А еще, несмотря на бритость, Сытость, питость (моргну - и трачу!) За какую-то - вдруг - побитость, За какой-то их взгляд собачий,

    Сомневающийся.

- Не стержень Ли к нулям? Не шалят ли гири? И за то, что меж всех отверженств Нет - такого сиротства в мире! Есть такая дурная басня: Как верблюды в иглу пролезли. За их взгляд, изумленный насмерть, Извиняющийся в болезни. Как в банкротстве. "Ссудил бы. Рад бы - Да. " За тихое, с уст зажатых: "По каратам считал, я - брат был. " Присягаю: люблю богатых! 30 сентября 1922

    Диалог Гамлета с совестью

- На дне она, где ил И водоросли. Спать в них Ушла, - но сна и там нет! - Но я ее любил, Как сорок тысяч братьев Любить не могут! - Гамлет! На дне она, где ил: Ил. И последний венчик Всплыл на приречных бревнах. - Но я ее любил, Как сорок тысяч. - Меньше Все ж, чем один любовник. На дне она, где ил. - Но я ее - любил. 5 июня 1923

    Б. Пастернаку

Рас - стояние: версты, мили. Нас рас - ставили, рас - садили, Чтобы тихо себя вели По двум разным концам земли. Рас - стояние: версты, дали. Нас расклеили, распаяли, В две руки развели, распяв, И не знали, что это - сплав Вдохновений и сухожилий. Не рассорили - рассорыли, Расслоили. Стена да ров. Расселили нас как орлов- Заговорщиков: версты, дали. Не расстроили - расстреляли. По трущобам земных широт Рассовали нас как сирот. Который уж, ну который - март. Разбили нас - как колоду карт! 24 марта 1925 Рябину Рубили Зорькою. Рябина - Судьбина Горькая. Рябина - Седыми Спусками. Рябина! Судьбина Русская. 1934

    Читатели газет

Ползет подземный змей, Ползет, везет людей. И каждый - со своей Газетой (со своей Экземой!) Жвачный тик, Газетный костоед. Жеватели мастик, Читатели газет. Кто - чтец? Старик? Атлет? Солдат? - Ни черт, ни лиц, Ни лет. Скелет - раз нет Лица: газетный лист! Которым - весь Париж С лба до пупа одет. Брось, девушка! Родишь - Читателя газет. Кача - "живет с сестрой" - ются - "убил отца!" - Качаются - тщетой Накачиваются. Что для таких господ - Закат или рассвет? Глотатели пустот, Читатели газет! Газет - читай: клевет, Газет - читай: растрат. Что ни столбец - навет, Что ни абзац - отврат. О, с чем на Страшный суд Предстаните: на свет! Хвататели минут, Читатели газет! - Пошел! Пропал! Изчез! Стар материнский страх. Мать! Гуттенбергов пресс Страшней, чем Шварцев прах! Уж лучше на погост, - Чем в гнойный лазарет Чесателей корост, Читателей газет! Кто наших сыновей Гноит во цвете лет? Смесители кровей, Писатели газет! Вот, други, - и куда Сильней, чем в сих строках! - Что думаю, когда С рукописью в руках Стою перед лицом - Пустее места - нет! - Так значит - нелицом Редактора газет- ной нечисти. 1-15 ноября 1935, Ванв Пора снимать янтарь, Пора менять словарь, Пора гасить фонарь Наддверный. Февраль 1941

    Марина Цветаева. Домики старой Москвы

Слава прабабушек томных, Домики старой Москвы, Из переулочков скромных Все исчезаете вы, Точно дворцы ледяные По мановенью жезла. Где потолки расписные, До потолков зеркала? Где клавесина аккорды, Темные шторы в цветах, Великолепные морды На вековых воротах, Кудри, склоненные к пяльцам, Взгляды портретов в упор. Странно постукивать пальцем О деревянный забор! Домики с знаком породы, С видом ее сторожей, Вас заменили уроды,- Грузные, в шесть этажей. Домовладельцы - их право! И погибаете вы, Томных прабабушек слава, Домики старой Москвы.

Популярность: 386. Last-modified: Wed, 21 Oct 1998 15:19:09 GMT

ИЗ-ПОД КОПЫТ ГРЯЗЬ ЛЕТИТ

Слова Марины Цветаевой

Из-под копыт грязь летит,
Перед лицом - шаль как щит,
Без молодых гуляйте, сваты,
Эй, выноси, конь косматый!
Не дали воли нам отец и мать,
Целое поле нам - брачная кровать!
Пьян без вина и без хлеба сыт -
Это цыганская свадьба мчит!

Ай, нанэ о-о, Ай, нанэ о-о,
Ай, нанэ, нанэ, нанэ, нанэ,
Ай, нанэ, нанэ.

Полон стакан, пуст стакан,
Гомон гитар, луна и грязь,
Вправо и влево качнулся стан,
Князем цыган, цыганам князь!
Эй, господа, берегитесь, жжет!
Это цыганская свадьба пьет!

Там, на ворохе шалей и шуб
Звон и шорох стали и губ,
Звякнули шпоры, в ответ - мониста,
Зашелестел под рукою шелк,
Кто-то завыл, как волк,
Кто-то во сне храпит,
Это цыганская свадьба спит.

С не существующего ныне сайта Александра Кантемировского "Узелочек" - без указания авторов


Текст - слегка искаженное стихотворение Марины Цветаевой "Цыганская свадьба".

Из-под копыт -
Грязь летит,
Перед лицом –
Шаль, как щит,
Без молодых
Гуляйте, сваты,
Эй, выноси,
Конь косматый!

Не дали воли нам
Отец и мать,
Целое поле нам –
Брачная кровать!

Пьян без вина и без хлеба сыт -
Это цыганская свадьба мчит!

Полон стакан,
Пуст стакан,
Гомон гитарный, луна и грязь.
Вправо и влево качнулся стан:
Князем - цыган,
Цыганом - князь!
Эй, господин, берегись, - жжет!
Это цыганская свадьба пьет!

Там, на ворохе
Шалей и шуб, -
Звон и шорох
Стали и губ,
Звякнули шпоры,
В ответ - мониста,
Скрипнул под чьей-то рукою
Шелк,
Кто-то завыл, как волк,
Кто-то – как бык – храпит.
Это цыганская свадьба спит.

Цветаева М. Стихотворения. Поэмы / Вступ. ст. сост. и комм. А. А. Саакянц. - М. Правда, 1991, с. 101.

Биография Марина Цветаева. Часть 2. (Цветаева Марина)

Картинка Анализ стихотворения Цветаевой Цыганская свадьба № 1

Художественный мир Цветаевой на самых ранних порах становления ее художественной индивидуальности был во многом иллюзорен и населен образами, сошедшими со страниц любимых книг. Содержание многих и многих ее стихов даже периода 1918—1920 годов продиктовано тем, что когда-то было прочитано и воспринято как модель и в самом деле существующего мира.

Известный литературовед, автор статей о творчестве Марины Цветаевой, Вл. Орлов, пользуясь архивами и воспоминаниями ее дочери А.

С. Эфрон (записные книжки, черновые тетрадки, черновики писем), приводит в своих обстоятельных работах немало любопытных и ценных высказываний самой Марины Цветаевой творческого и биографического характера. И в том числе «Ответ на анкету», относящийся к первым годам пребывания за рубежом. В этой анкете, оглядываясь на недавнюю литературную юность, Цветаева проходит по своему «кругу чтения», отмечает «последовательность любимых книг», делая при этом замечание: «Каждая дает эпоху». Что же это за книги, названные самим поэтом? «Ундина» (раннее детство), Гауф-Лихтенштейн (отрочество), Ростан (ранняя юность); «позже и ныне: Гейне — Гете — Гельдер-лин; русские прозаики — Лесков и Аксаков; русские поэты—Державин и Некрасов; из современников — Пастернак. Названы также Ромен Роллан и Райнер Мария Рильке. И далее — «наилюбимейшие стихи в детстве — пушкинское «К морю» и лермонтовский «Жаркий ключ» («Свидание»). Дважды «Лесной царь» и «Erlkonig»>. Пушкинских «Цы. ган» с 7 лет по нынешний день — до старости. «Евгения Онегина» не любила никогда. Любимые книги в мире — те, с которыми сожгут: «Нибелунги», «Илиада», «Слово о полку Игореве».

К этой пестроте имен можно было бы добавить юношеское увлечение «наполеоновской легендой», образами античной мифологии, пристрастие к немецким романтикам вообще и еще раз Пушкина—в более широком объеме. Заняли свое место в ряду этих порою противоречивых предпочтений и вечный образ Дон-Жуана, и Байрон, и легенды западного средневековья, и галантная Франция XVIII века, и Казано-ва, и театральная Италия времен Гоцци—Гольдони. Но тут же в непосредственном соседстве, а иногда и в причудливом переплетении, образы русской народной сказки, цыганская песня, городской «жестокий» романс и русские разбойные песни, пословицы, скороговорки, даже лихая острословная частушка.

Все это в той или иной мере отражено в книгах «Версты» (стихи 1916—1920 гг.). Но даже в этих ранних стихах Марины Цветаевой нельзя не заметить, что и в своей книжной отвлеченности и несколько наивной романтической восторженности — это произведения подлинного мастера русского поэтического слова. Яркость и необычность метафор, меткость и выразительность эпитета, разнообразие и гибкость интонаций, богатство ритмики — таков самобытный почерк молодой Цветаевой.

Все внимание поэта обращено в эти годы к быстро меняющимся приметам душевного состояния, к многоголосию жизни и, в конце концов, к себе самой как воплощению всей полноты земного бытия:

Кто создан из камня, кто создан из глины, —

А я серебрюсь и сверкаю!

Мне дело — измена, мне имя — Марина,

Я — бренная пена морская.

Дробясь о гранитные ваши колена,

Я с каждой волной — воскресаю!

Да здравствует пена — веселая пена

— Высокая пена морская!

(«.Кто создан из камня, кто создан из глины. »)

И если проходят в стихах, как цветные тени в волшебном фонаре, Дон-Жуан в московской вьюге, юные генералы 1812 года, бабушка-полька, Стенька Разин — «бешеный атаман», сгубивший княжну-персиянку, а с ней и свою жаркую душу,— то все это та же Марина в различных обликах порывистого, строптивого, наперекор всему, поистине безудержного романтизма. Вся она — утверждение и воплощение страсти, молодости. И если порой на это стихийное жизнелюбие, как вечерний сумрак, наплывают мысли о неизбежном земном конце, то и смерть выглядит как отголосок, как эхо все того же, не исчерпанного до дна бытия.

Сила ее стихов — не в зрительных образах, а в завораживающем потоке все время меняющихся, гибких, вовлекающих в себя ритмов. То торжественно-приподнятые, то разговорно-бытовые, то песенно-распевные, то задорно-лукавые, то иронически-насмешливые, они в своем интонационном богатстве мастерски передают переливы гибкой, выразительной, емкой и меткой русской речи.

Не у многих русских поэтов, современников Марины Цветаевой, найдется такое умение пользоваться ритмическими возможностями традиционно-классического стиха. Звуковое многообразие ее поэзии не заботится о гладком благозвучии, и гибкость ее интонационного строя находится в полной зависимости от ритма ее переживаний.

И поэтому стихи ее всегда чуткий сейсмограф сердца, мысли, любого волнения, владеющего поэтом:

Всей бессонницей я тебя люблю,

Всей бессонницей я тебе внемлю

— О ту пору, как по всему Кремлю

Но моя река — да с твоей рекой,

Но моя рука — да с твоей рукой

Не сойдутся. Радость моя, доколь

Не догонит заря — зари.

(«У меня в Москве — купола горят. )

А на каком стремительном ритме конской скачки построена «Цыганская свадьба»! В какой виолончельной плавности льются в другом стихотворении тех лет любовные признания, и как быстро сменяются они лукавой, озорной скороговоркой:

Кабы нас с тобой — да судьба свела —

Ох, веселые пошли бы по земле дела!

Не один бы нам поклонился град,

Ох, мой родный, мой природный, мой безродный брат!

(«Кабы нас с тобой — да судьба свела. »)

Можно было бы привести немало примеров искусного применения ритмических замедлений, ускорений, перебоев на неизменно стойкой метрической основе, но все это становится очевидным и в процессе самого чтения, или, лучше сказать, вслушивания в стихотворную ткань. Однако вся эта изощренность звуковых построений не является чисто внешним приемом. О чем бы ни писала Марина Цветаева — об отвлеченном или глубоко личном — ее стихи всегда вызваны к жизни реально существующими обстоятельствами, подлинным внутренним волнением. Правда чувства и честность слова — вот для нее высший завет искусства:

Конечно, если говорить о самом содержании ее стихов молодого периода, в них немало найдется рецидивов прежних чисто литературных увлечений, образов, взятых из религиозного обихода, традиционных представлений о «поэтичности». Но все это преодолевается, оттесняется на второй план стремлением идти нехожеными путями, быть «непохожей на всех», быть «огнепоклонницей» и «язычницей», ни в чем не отступая от своего строптивого характера и своих романтических представлений о «высокой» поэзии.

Ноши не будет у этих плеч,

Кроме божественной ноши — Мира!

Нежную руку кладу на меч:

На лебединую шею Лиры.

(«Доблесть и девственность! Сей союз. »>

Свойственная творчеству Цветаевой торжественность, праздничность, мелодичность сменяются бытовыми, разговорными речениями, распевным или ироиколирическим движением стиха. Несмотря на то, что в поэзии Цветаевой есть немало упоминаний о бренности всего земного и мыслей о собственном конце, общая тональность ее — мажорная, даже праздничная, и меньше всего в ней пассивной элегичности.

В общем, это непрерывное объяснение в любви по самым различным поводам, любви к миру, выражаемой требовательно, страстно, иногда и с дерзостью гордого вызова.

Стихи часто группируются в циклы, где первоначальный замысел дает немало приобретающих самостоятельность отростков. Так, есть циклы «Стихи о Москве», «Бессонница», «Стенька Разин», «Стихи к Сонечке», «Стихи к Блоку», «Ахматовой» и др. Если обратиться к бло-ковскому циклу — это тоже страстный монолог влюбленности, хотя видела Цветаева поэта лишь издали, не обменялась с ним ни единым словом. Для нее Блок — символический образ Поэзии. И хотя разговор ведется на «ты», по всем щедро рассыпанным эпитетам («нежный призрак», «рыцарь без укоризны», «свежий лебедь», «бесстрастный», «праведник», «свете тихий» и т. д.), видно, что Блок для Цветаевой не реально существующий поэт, несущий сложный и беспокойный мир в своей душе, а бесплотный призрак, созданный романтически взвихренным воображением.

Это очень типично для Марины Цветаевой — все своевольно и властно подчинять собственной мечте. Так же в цикле «Ахматовой», где разговор тоже идет на «ты», хотя и не было личного общения. И столь же необычны, даже странны авторские определения: «шальное исчадие ночи белой», «одна, как луна на небе», «я — острожник, ты — конвойный» и др. И вместе с тем горделивое утверждение: «Мы коронованы тем, что одну с тобой // Мы землю топчем, что небо над нами — то же!»

Они встретились только в июне 1941 года, обе уже многое пережившие, окончательно утвердившие себя в своей творческой зрелости и жизненном опыте. По свидетельству мемуаристки Н. Ильиной (см. ее очерк «Анна Ахматова в последние годы ее жизни» в февральском номере журнала «Октябрь» за 1977 год), встреча прошла в длительной беседе. О содержании этой беседы нет никаких сведений. Трудно себе представить, что она проходила в полном понимании друг друга, — слишком уж различны по своим творческим устремлениям и по характеру были эти два поэта. У мемуаристки, впрочем, сложилось впечатление, что Ахматова отнеслась тогда к своей гостье весьма сдержанно. Во всяком случае, вспоминая в 1963 году об этой встрече, она заметила, что у ранней Цветаевой было много безвкусицы: «Любила Ростана. безвкусица во многом. А сумела стать большим поэтом!» Этим кратким откликом Н. Ильина поделилась с дочерью поэта, Ариадной Сергеевной Эфрон. И получила от нее письмо, в котором были следующие строки: О «безвкусице» ранней Цветаевой: безвкусицы не было, было всегда (у Марины Цветаевой!) — «с этой безмерностью в мире мер» Марина Цветаева была безмерна, Анна Ахматова— гармонична; отсюда разница их (творческого) отношения друг к другу. Безмерность одной принимала (и любила) гармоничность другой, ну а гармоничность не способна воспринимать безмерность; это ведь немножко не comme il fait с точки зрения гармонии».

Из широкого охвата лирических тем, где все, как к единому центру, сходится к любви — в различных оттенках этого своенравного чувства, — надо выделить то, что для Марины Цветаевой в этот период ее жизни остается самым основным, глубинным, определяющим все остальное. Она — поэт русского национального начала.

Древняя Русь предстает в стихах молодой Цветаевой как стихия буйства, своеволия, безудержного разгула души. Возникает образ женщины, преданной бунтарству, самовластно отдающейся на волю из-под тяготевшего над нею векового гнета. Любовь ее своевольна, не терпит никаких преград, полна дерзости и силы. Она — то стрельчиха замоскворецких бунтов, то ворожея-книжница, то странница дальних дорог, то участница разбойных ватаг, то чуть ли не боярыня Морозова. Ее Русь поет, причитает, пляшет, богомольствует и кощунствует во всю ширь русской неуемной натуры.

Подводя итоги тому, что было создано до эмиграции, то есть до тридцатилетного возраста, можно представить образ вполне сложившегося, сильного, наделенного яркой индивидуальностью поэта, глубоко русского по природе своей, по близости к песенной и речевой народной культуре. Именно это национальное качество редкостного таланта дало Цветаевой возможность и в период начального творческого роста создать ряд прекрасных, навсегда оставшихся в отечественной поэзии стихотворений. В это время определились и некоторые стилистические навыки, потребовавшие в дальнейшем усложнения и развития: особая забота о ритмическом своеобразии, естественное возникновение циклов, из которых рождалась потом сложная композиция прозы и вообще произведений широкого обобщающего плана. К раннему периоду относятся и опыты драматургии: шесть романтических пьес («Метель», «Приключение», «Феникс» и др.) и весьма сложная по сюжету поэма-сказка «Царь-девица» — повествование, до предела насыщенное прихотливыми приемами народного частушечного и прибауточного сказа.

Свое тридцатилетие Марина Цветаева встретила в полной зрелости и расцвете творческих сил, и — кто знает? — живи она в нормальной обстановке развития и роста советской литературы, ей, возможно, удалось бы преодолеть идейную ограниченность, дать еще большие и бесспорные поэтические ценности.

Но судьба сложилась иначе. Покинув родину, она обрекла себя на беспросветное и нищее существование в эмигрантской среде, очень скоро понявшей, что Марина Цветаева для нее не только инородное, но и враждебное явление. С этих пор она, заявлявшая прежде, что «политика ее никак не интересует», становится яростной обличительницей эмигрантской духовной опустошенности, выхолощенное™, пустословия и вообще буржуазного мещанства духа и быта.

«Fecit indignatio versum» — «Негодование рождает стих»,— сказано Ювеналом («Сатиры», 1, 79), и эти слова полностью применимы к многим стихам Марины Цветаевой зарубежного периода. Все творчество этих страшных для нее лет проникнуто чувствами гнева, презрения, убийственной иронией, с которой она клеймит эмигрантский мир. В зависимости от этого резко меняется и весь стилистический характер поэтической речи. Внутренняя взволнованность так велика, что переплескивается за границы четверостиший, оканчивая фразу в неожиданном месте, подчиняя ее пульсирующему, вспыхивающему или внезапно обрывающемуся ритму. Эмоциональный взрыв усиливается инструментовкой стиха, перекличкой соседствующих по звучанию или по синонимическому родству слов, словесная сеть слагается часто)в такие изощренные узоры, что понимание основного замысла дается далеко не сразу. Но Цветаева сама теперь настаивает на том, что стих не должен быть слишком облегченным. Сейчас она решительно стоит за усложненную структуру поэтического языка. «Что есть чтение, как не разгадывание, толкование, извлечение тайного, оставшегося за строками, пределами слов. Чтение — прежде всего сотворчество» («Поэт о критике», 1926). Отказывается она и от условности стихотворной формы, близкой к общепонятным канонам, от музыкальности стиха, от «льющейся» речи: «Я не верю стихам, которые льются. Рвутся — да!» Смелое, порывистое дробление фразы на отдельные смысловые куски ради почти телеграфной сжатости, когда опускается все понятное само собой и остаются только самые необходимые акценты мысли,— становится особой приметой ее стиля, новаторского и неповторимого, ибо он не отвлеченно-словесное изобретательство, а органическое выявление в слове буйного, стремительного, взволнованного состояния души. Так выражал себя в условиях тягостного быта и сложного психического состояния ее протестующий, упорно отстаивающий собственное «я» дух. Иначе Цветаева писать бы и не могла — настолько сложной, склонной к парадоксам была ее творческая природа. Порывистый и и прерывистый характер речи необычен уже потому, что он отражает душевное состояние поэта со стремительной непосредственностью переживаемой минуты. Даже в печатной строке стихи Цветаевой кажутся еще не остывшими от породившего их внутреннего жара. Отсюда их как бы задыхающаяся отрывистость, дробление фраз на краткие, взрывчатые эмоциональные куски и непрерывный поток неожиданных, но вместе с тем и убедительных ассоциаций.

Прямая наследница традиционного мелодического и даже распевного строя, Цветаева решительно отказывается от всякой мелодики, предпочитая ей афористическую сжатость нервной, как бы стихийно рождающейся речи, лишь условно подчиненной разбивке строфы. И при этом широко пользуется приемом звуковых повторов и щедрых аллитераций, не говоря уже о свежей, неожиданной рифмовке, или, лучше сказать, системе концевых звучаний.

Взволнованно и зло звучат инвенктивы Марины Цветаевой, направленные против духовного оскудения и пошлости окружающей ее обывательской среды. Вот обычная картина парижских буден в вагоне метро: деловая толпа, где каждый уткнулся в развернутый лист газеты.

Кто — чтец? Старик? Атлет? Солдат?

— Ни черт, ни лиц, Ни лет.

Скелет — раз нет Лица: газетный лист!

Что для таких-господ —

Закат или рассвет?

Глотатели пустот, Читатели газет!

Поразительной силой ядовитого сарказма пронизаны ее ода «Хвала богатым» (1922), «Ода пешему ходу» (1931—1933) и многие другие стихи воинственно-обличительного характера.

Есть и произведения личного, лирического плана, но и в них проступает тот же яростный протест против мещанско-буржуазного благополучия. Даже рассказ о собственной судьбе оборачивается горьким, а порою и гневным упреком сытым, самодовольным хозяевам жизни. Так в небольшом цикле «Заводские», так и в триптихе «Поэт», в «Поэме Заставы» и во многом другом.

Текст

Картинка Анализ стихотворения Цветаевой Цыганская свадьба № 2

ЦЫГАНСКАЯ СВАДЬБА - стихотворение Цветаева М. И.

Картинка Анализ стихотворения Цветаевой Цыганская свадьба № 3

Н? дали воли нам
Отец и мать,
Целое поле нам —
Брачная кровать!
Пьян без вина и без хлеба сыт, —
Это цыганская свадьба мчит!

Полон стакан,
Пуст стакан.
Гомон гитарный, луна и грязь.
Вправо и влево качнулся стан.
Князем — цыган!
Цыганом — князь!
Эй, господин, берегись, — жжет!
Это цыганская свадьба пьет!

Там, на ворохе
Шалей и шуб,
Звон и шорох
Стали и губ.
Звякнули шпоры,
В ответ — мониста.
Свистнул под чьей-то рукою
Шелк.
Кто-то завыл как волк,
Кто-то как бык храпит.
— Это цыганская свадьба спит.

слушать, скачать аудио стихотворение
ЦЫГАНСКАЯ СВАДЬБА Цветаева М. И.
1 0 | |

анализ, сочинение или реферат о стихотворении
ЦЫГАНСКАЯ СВАДЬБА:

Картинка Анализ стихотворения Цветаевой Цыганская свадьба № 4

Но. Если вы не нашли нужного сочинения или анализа и Вам пришлось таки написать его самому, так не будьте жмотами! Опубликуйте его здесь, а если лень регистрироваться, так пришлите Ваш анализ или сочинение на и это облегчит жизнь будущим поколениям, к тому же Вы реально ощутите себя выполнившим долг перед школой. Мы опубликуем его с указанием Ваших ФИО и школы, где Вы учитесь. Поделись знанием с миром!

Темы и образы Марины Цветаевой

Творчество М.И.Цветаевой — яркий пример оригинального творческого мастерства, последовательного служения искусству. С ранних лет она поняла, что судорожно торопится жить. Поэзию же М.И.Цветаева воспринимала как органичную часть духовного существования.

В первых же стихотворениях поэта обозначились основные темы всего последующего творчества: любовная («Ты запрокидываешь голову…»), философская («Идешь, на меня похожий…»), тема родной земли (цикл «Стихи о Москве»), а также тема поэта и поэзии («Моим стихам, написанным так рано…», «Стихи к Блоку», Цикл «Ахматовой»), традиционная для русской классической литературы.

Для творчества М.И.Цветаевой характерно сосуществование фольклорной и книжной традиции. Некоторые же произведения прямо-таки являются стилизациями под народную песню («Цыганская свадьба», «Посадила яблоньку»). В русле фольклорной традиции Цветаева обращае6тся к исторической теме.

Наряду с общими для русской поэзии образами-символами у М.И.Цветаевой есть самобытные, легко запоминающиеся художественные находки. Так, например, удачен и ярок образ красной рябиновой кисти, терпкий вкус которой сродни цветаевскому поэтическому таланту.

Горькую кисть, — восклицает лирическая героиня М.И.Цветаевой. Ее характер противоречив и импульсивен, как соткана из противоречий и сама лирика поэта. Характерно в этой связи стихотворение «Мне нравится, что вы больны не мной…», героиня которого радуется тому, что любовное чувство не реализовалось. Порой ей даже нравится быть непонятой, загадочной, не такой, как все. Мужской идеал она, как правило, ищет в прошлом, обращаясь к давно ушедшей эпохе галантных кавалеров, героев Отечественной войны 1812г.

Лирическая героиня М.И.Цветаевой часто отвергает условности традиционной морали, принимая лики грешницы или разбойницы. Она намеренно не хочет ничего упрощать, сохраняя определенную цельность духовного мира. Поэтические образы порой являются ей во снах. Личность поэта-творца в ее творчестве невольно обожествляется, обрастая ореолом величия и бессмертия:

И мы шарахаемся, и глухое: ох! —

Стотысячное — тебе присягает, — Анна

Ахматова! — Это имя — огромный вздох,

И в глубь он падает, которая безымянна

(Из цикла «Ахматовой»).

Литературным кумиром М.И. Цветаевой был А.С. Пушкин. У нее даже есть прозаическое произведение под названием «Мой Пушкин», свидетельствующее о глубоко личностном восприятии ею пушкинского творчества. В лирике также есть цикл, посвященный А.С. Пушкину. Возможно, через пушкинскую традицию пришла в творчество М.И. Цветаевой глубокая любовь к морю. Морская стихия с ее импульсивными движениями и безграничными просторами, как нельзя более удачно соответствовал темпераменту лирической героини М.И. Цветаевой.

Цветаевская муза не обошла вниманием и А.Блока. Посвященные ему стихи исполнены благоговения и обожания:

Мимо окон моих — бесстрастный —

Ты пройдешь в снеговой тиши,

Божий праведник мой прекрасный,

Свете тихий моей души.

Трепетные отношения на протяжении всей жизни связывали М.Цветаеву с Б.Пастернаком, разлуку с которым она тяжело переживала:

Рас — стояния: версты, мили…

Нас рас — ставили, рассадили,

Чтобы тихо себя вели,

По двум разным концам земли.

В стихотворении «Маяковскому» М.Цветаева подражает монументальному поэтическому стилю «архангела-тяжелоступа». Все произведение состоит из ярких номинаций, которыми награждает Марина Ивановна соратника по перу, называя его «возчиком и конем», «певцом площадных чудес», «гордецом чумазым» и, наконец, «булыжным громом». Подобное стихотворение свидетельствует о незамкнутости, открытости индивидуального стиля М.Цветаевой, способности легко трансформироваться и портретировать стилистические особенности творчества других поэтов.

Драматические обстоятельства жизни М.И.Цветаевой, годы эмигрантских лет и последующая трагическая судьба способствовали усилению в ее творчестве темы тоски и одиночества, обостренного ощущения скорой смерти и поэтического бессмертия.

Слушать стихотворение Цветаевой Цыганская свадьба

Темы соседних сочинений

Картинка к сочинению анализ стихотворения Цыганская свадьба

Анализ стихотворения Цветаевой Цыганская свадьба